Год лемминга
Шрифт:
Не пугал, отметил я с мрачным удовлетворением. Будь патрон последним – другое дело. Последний он хотел оставить для себя, или я уже совсем ничего не понимаю, – зато предпоследним запросто – нечего терять! – мог уложить одного знакомого мне любителя соваться в чужие дела.
В чужие?.. Ну-ну.
– Где комп?
Он молчал, как «болван» для битья в камере психоразгрузки. Хорошо еще, что дышал. Неслышно обругав себя кретином, я изменил режим с полного подавления на частичное.
– Где комп?
Говорить он все еще не мог – после шоковой дозы редко кому удается это сразу. Показал глазами. Дрожали
Пусто. Ничего, кроме операционной системы и довольно убогого набора оболочек.
Не страшно. Нашелся подсолнух – найдутся и семечки.
– Где остальное?
Он по-прежнему молчал. Я осторожно уменьшил интенсивность до минимальной.
– Теперь вы можете говорить?
– Могу, – сказал он деревянно. – Да. Говорить.
– Где то, что вы от меня прячете?
Он молчал. Я знал, что с ним происходит: мучительная, отчаянно безнадежная борьба человека, неумолимо затягиваемого в зыбучий песок. Отменно ясное сознание и понимание невозможности изменить хоть что-то. Наверно, нечто похожее должны чувствовать летаргически спящие, слыша, как безутешные родственники заказывают похоронной конторе кремацию мертвого, по их мнению, тела… Под мозгокрутом некоторые седеют в пять минут. Но он виноват сам, подумал я с ожесточением. Он, а не я. Это я выполняю свой долг, а он просто трус. Подонок. Дерьмо. Отрыжка человечества. И подумать только! – я, именно я, лично, занимаюсь разговорами с этой подлой, выжившей из ума мокрицей, вместо того чтобы быть сейчас с моим сыном!..
Не сдержи я себя – и его зубы врачам пришлось бы выковыривать из гланд.
Все-таки было немного не по себе.
– Зря вы не согласились помочь мне добровольно, а ведь я вас предупреждал… Простите, мне некогда делать у вас обыск, – я выразительно указал на мозгокрут. – Это мультирежимный прибор, видели такие? Ну, не видели, так слышали. Если я снова включу полное подавление, минуты через полторы вы умрете от спонтанной остановки сердца. Не страшно вам умирать по чужой воле, не по своей?
Он молчал. Я и не собирался выполнять свою угрозу – просто увеличил интенсивность воздействия на одно деление.
Теперь он был готов отвечать, но опять утратил дар речи.
– Вон там?
Оторвать плинтус руками мне не удалось, пришлось поискать инструмент. Гвоздодер сделал дело в минуту.
Разгибаясь и сдувая с находки пыль, я подумал, что Кручкович не был так уж неосторожен, храня дискетку дома. Понимал, сколь малы шансы попасть под качественное следствие после самоубийства. На общем фоне. А может быть, рассчитывал уничтожить запись позднее.
Не успел… А возможно – не захотел. Хорошо, что психика самоубийц устроена иррационально!
Дискеточка-монетка при ближайшем рассмотрении оказалась занятной – с явно и грубо сцарапанным ахтунгом. Разрушающаяся при попытке копирования спецдискета! – наверняка из «хозяйства» Филина, больше неоткуда… Я жадно
В затылке внятно укололо.
– Ах ты!..
Кручкович полз. Черт знает, как это ему удавалось, но он полз к мозгокруту – медленнее, чем ленивец, мучительно оскалившись – десны на виду, – со страшным трудом отвоевывая каждый сантиметр. Он был похож на погибающего в пустыне, стремящегося на грани потери разума во что бы то ни стало выбраться к людям, забывшего все, кроме одного-единственного: ползти, ползти, ползти…
Я даже не ударил его – настолько был поражен. Сильный враг. Обыкновенно даже минимального воздействия мозгокрута в режиме подавления воли хватает, чтобы объект не посмел и моргнуть без приказа. Все-таки люди очень различны. Как любил говорить один мой знакомый патологоанатом с призванием инженера, человеческий организм являет собой классический пример не доведенной до ума конструкции, впопыхах пущенной в серию на кое-как отлаженном конвейере. Разброс по параметрам прочности колоссальный. Одному для остановки сердца достаточно резкого чиха над ухом – другого пуля в висок всего лишь укладывает на больничную койку сроком месяца на два. Но никогда еще я не видел человека, пытающегося по собственной воле ползти даже при минимальной интенсивности подавления.
Этот – полз…
Пришлось слегка форсировать режим.
– Встать. Кругом. Шагом – арш! Стоп. Сесть.
Он выполнил требуемое. Я выждал секунд двадцать и вновь перевел прибор на минимум. Второй попытки неповиновения можно было не опасаться, ни у какого супермена на такое пороху не хватит.
И в этот момент на меня нашло затмение: я решил не умыкать дискетку у Кручковича, а переписать ее содержимое, осознав свою ошибку мгновением после того, как, дрожа от понятного возбуждения, выбрал соответствующую команду…
Вот примерно так и случаются мировые катастрофы – иногда оттого только, что какому-то идиоту взбрело на ум шевельнуть не вовремя пальцем.
Самым удивительным было то, что, услышав шипение потревоженной гадюки, я не кинулся ничком на пол, как подсказывали мне здоровые инстинкты. Я ударил по кнопке, вышвырнув дискетку из дисковода, – и лишь тогда упал, группируясь в прыжке, когда в этом уже не было никакой необходимости. Подлый «демоний» не подсказал вообще ничего. Подобрав дискетку, я понял причину и перевел дух. Верил бы в чудеса – дал бы себе зарок поставить свечку. Дискетка была горячей на ощупь – я заплясал, дуя на пальцы, – но быстро остывала, меняя цвет; можно было только поражаться тому, как мне повезло. Дискеточке этой было сто лет в обед, явно изделие первых выпусков, иначе не скисла бы от времени. Тесно и шумно стало бы в комнате. Визжали бы рикошетирующие осколки, меняя тональность визга по мере превращения их в облачка пыли…
Кручкович сидел смирно, хотя мне показалось, что на его лице мелькнуло сначала злорадство, а затем горькое разочарование. Но мало ли что может показаться в такую минуту!
Того, чего я опасался, не произошло – остывшая дискетка оказалась работоспособной. Экран высветил куцый список файлов, явно взаимозавязанных. Запустить?.. Нет, после.
– Как этим пользоваться? – спросил я.
– Смотреть. Играть.
Вот как. Игрушка.
– Как часто?
– Один раз в месяц по пять-семь минут.