Год крысы
Шрифт:
— Зарплаты хорошие. Даже очень. Разбогатеть вам, конечно, не удастся, но о деньгах сможете не думать.
Некоторое время директор смотрел в Ксюшино нахмуренное лицо, потом не выдержал и рассеялся. Ох, уж эти люди с большой земли! Вечно пекутся о том, о чем печься абсолютно не надо.
— Не беспокойтесь. Все будет хорошо. Вы не пожалеете, что приехали! Я, между прочим, и сам родился в вашем городе. И прожил там до двадцати двух лет. А потом уехал — и ни разу не пожалел! — Игорь Владимирович весело кивнул. — Скучать — все время скучал. А жалеть — нет!
— А-а…
— Вот ты где там жила?
— У цирка.
— У цирка? Надо
Он легко рассмеялся.
— А потом жизнь у меня не заладилась и я уехал. Почему? Не нашел места в столичной суете. Поссорился с любимой девушкой, которая эту суету обожала и раздражалась на меня. Короче, уехал. И, по большому счету, ни разу не пожалел. И вы не пожалеете, я знаю!
Ксюша уклончиво пожала плечами: там видно будет.
А Матросова беспокоили другие вопросы. И, дождавшись паузы, он спросил:
— Игорь Владимирович, вы говорите, что к вам съезжаются лучшие педагоги со всей страны. К тому же у интерната много замечательных друзей. А что сможем сделать мы? Чему мы можем научить детей?
Директор с живостью на него посмотрел и охотно кивнул: хороший вопрос.
— Дел вокруг — полно, рук не хватает. Ведь деньги — это только начало, возможность. А что эти деньги принесут — зависит от увлеченных людей.
— Но мы ничего особенного не умеем — ни рисовать, ни петь, ни в футбол…
Директор весело посмотрел на Матросова и подмигнул:
— Будете учить детей добру. Учить любить жизнь…
Он тряхнул головой и потыкал пальцем в листки бумаги на столе: пишите, пишите, потом обо всем поговорим, успеем еще наговориться.
Гости обратились к бланкам.
А директор встал у окна, глядя на свое беспокойное хозяйство, и о чем-то задумался. Может, вспомнил трудные девяностые и свои первые дни в интернате. Или многие выпуски детей, которые прошли перед его глазами с тех пор. А может, любимую девушку в большом городе, с которой так мучительно расставался когда-то много лет назад…
Игорь Владимирович задумчиво тронул ногтем какое-то пятнышко на стекле. Потом повернулся к гостям и посмотрел на Ксюшу. Ксюша, почувствовав его взгляд, подняла лицо. Игорь Владимирович широко улыбнулся и ободряюще ей подмигнул.
— Ты это… не волнуйся ни о чем! Не стоит! — сказал он. — Теперь в вашей жизни всё будет очень хорошо. Вот увидишь! Теперь всё-всё будет очень, очень хорошо!
Печальный ноябрь опустился на остывающую землю — дождливый ноябрь, самый унылый месяц года.
Природа готовилась к зиме: повинуясь движению солнца, угасали жизненные процессы, впадали в спячку животные, цепенели деревья и кустарники, умирали листья, трава, насекомые, чтобы, превратившись в перегной, в следующем году снова дать жизнь листьям, цветам, траве… Улетели к теплу птицы, зарылись глубже в землю кроты и насекомые. Все вокруг готовилось переживать темное, суровое и скудное время года.
Но беспечный мегаполис не желал обращать внимания на философский поворот в жизни живой природы. Мегаполису было не до того. Беспрестанно звонили раскаленные телефоны торговых агентов. Летели навстречу друг другу тысячи платежных документов, тысячи
Мегаполис азартно зарабатывал деньги, чтобы потом со вкусом их тратить.
Сказочно светились витрины модных магазинов. Манили роскошью бары и рестораны. До рассвета гремела музыка и курился ядовитый дымок в кислотных сумерках ночных клубов. Лучшие повара мира день и ночь изобретали причудливые блюда, чтобы удивить и обрадовать чревоугодников. Летели в разные концы света самолеты, развозя миллионы туристов за расфасованной и оплаченной порцией солнца, моря, достопримечательностей и экстрима. С экранов телевизоров и страниц журналов энергичные эксперты, меняя друг друга, учили людей, как получать еще больше удовольствия от еды, спорта, секса… Город потреблял и купался в наслаждениях. Каждый вечер взмывали в небо сотни петард, запущенных на корпоративных вечеринках, оглушительно утверждая, что все прекрасно и жизнь удалась.
А краем гигантской феерической горы разнокалиберного мусора, которую представляла собой городская свалка, вдоль ее отрогов и ущелий, по направлению к бытовке, где проводит время неработающая смена бульдозеристов, пробирался внештатный репортер второсортной бульварной газетки. Репортер морщился от липкой помоечной вони и тщательно выбирал место, куда поставить свой некогда щегольский, а теперь изрядно потрепанный замшевый полуботинок.
Лицо журналиста косо сек осенний дождик. Он неприязненно косился вокруг. «Ну что за жизнь! — думал репортер и ему было очень жалко себя. — Мне тридцать три года, тридцать три!.. Другие в этом возрасте сидят в кожаных креслах в покойных кабинетах и пишут прибыльные заказные статьи. А я все таскаюсь и таскаюсь под дождем и снегом… Все, с этого дня в руки карт ни возьму, ни одной пульки! Буду носом рыть всякое дерьмо, но принесу наконец редактору убойный материал!»
Репортер добрел до бытовки и на всякий случай огляделся вокруг. Сделал пару шагов влево, чтобы заглянуть за угол, потом вправо. «Главное, держатся попроще! Простые люди это любят!» — напомнил он сам себе он, после чего поднялся по металлической лесенке и толкнул обитую драным дерматином дверь.
Внутри было натоплено и душно. Гудел огонь в маленькой буржуйке, труба от которой уходила в забитую жестью форточку. На электрической плитке стояла огромная кастрюля, в которой потихоньку булькал густой бульон. Из-под крышки торчал острый край сероватой берцовой кости.
За колченогим столиком сидели два дюжих бульдозериста. На столе стояла тарелка с мясом, бутылка и два стакана.
— Здорово мужики! — свойским голосом начал репортер. — Кто из вас будет Митрофанов?
Бульдозеристы озадаченно уставились в его лицо. «Какие неприятные взгляды…Что это они так смотрят?» — мысленно передернул плечами журналист.
— Вы Митрофанов? — спросил он первого.
— Нет. Я Коробко.
— Значит, вы?
— А я — Шарый!
— А где же Митрофанов?