Год Алены
Шрифт:
– Чего хамишь, девочка? – спросил Алену Евгений, дергая ее за свитер. – Почем самовяз?
Алена посмотрела на Нину: вы никому, ничего? «Никому, ничего», – ответила молча Нина. «Ну и напрасно, – дернулась Алена. – Сразу бы всем».
«Может, действительно мне надо было сказать и Дашке, и Евгению, – подумала Нина, – но вот… не сказала. И свекровь не сказала. Хотели уберечь? А сделали вроде хуже».
– Так что это у тебя за битниковский самовяз? – приставал Женька. – Он на хорошего мужика сшит, вроде Толяши.
– А мне нравится, –
– Да я понимаю, – добродушно засмеялся Женька. – Ты не можешь делать то, что тебе не нравится. Ты – девушка… прямодушная.
«Господи! Да что он к ней пристает?» – наблюдала Нина. И она взяла Алену за руку и сжала ее. Большая, теплая, вялая рука никак не ответила.
– Все будет хорошо, – тихо сказала Нина.
– Кому? – спросила Алена.
А потом ушла на кухню мыть тарелки. Нина заглянула – моют в четыре руки с Дашкиным Митей и так горячо о чем-то разговаривают, что ее не заметили, а она долго стояла в дверях. О чем это они? Конечно, Алена может хоть о чем… Но Митя… Такой сроду молчун… А тут перетирает тарелки и говорит, говорит…
Что греха таить, Нина немного, совсем чуть-чуть взволновалась. Она подумала: «С Алены станется…»
Куня приезжала рано утром. Ее встречали Стасик и Нина. Тетя Рая переслала сыну двенадцать банок варенья.
– У нас еще позапрошлогоднее стоит, – сокрушался Стасик. – Засахарилось так, что ножом не проткнешь. Клава потихоньку спускает в мусоропровод. Но неудобно. Все-таки… продукт. Особенно из крыжовника не идет…
– Здесь шесть банок из крыжовника, – сказала Куня.
– Хоть на вокзале оставляй, – засмеялся Стасик. – Может, Нина возьмет?
– Она, наверное, мое выбрасывает в мусоропровод, – засмеялась Куня. – Я ей тоже наварила.
Уже у дома Куня, посмотрев на часы, засокрушалась:
– Подыму девчонку ни свет ни заря.
– Какую девчонку?
– Живет у меня одна. Нинина знакомая. Ну, сейчас переедет, конечно. Ее по телевизору показывали. Всех победила. Боевая!
Стасик ничего не понял из Куниных слов. По какому телевизору? Кого победила? Какая знакомая? Но уточнять не стал. Он не любил узнавать ненужные ему подробности. Информации и так слишком много.
– Ну тогда я дальше не пойду, – сказал он у двери.
– Верно, – согласилась Куня. – Не надо.
Он легко сбежал вниз и уже взялся за ручку машины, когда услышал сверху: «Стасик! Вернись!»
Алену рвало, видимо, уже давно. В комнате стоял отвратительный кислый запах, еще более отвратительный из-за примеси каких-то резких духов, которыми Алена пользовалась. Они поняли все сразу. Девчонка чего-то напилась, чтоб вызвать схватки, но у нее ничего не вышло. Могучая природа вывернула ее наизнанку, еще и продолжает выворачивать, и схваток все равно не будет. Ишь, подложила под себя полиэтиленовую подстилку… Чистенькая подстилка лежит! Чистенькая!
– Я знаю одного врача, – сказала Нина, и не успела она
Все у этой дурочки Алены обошлось.
Пока ее обихаживали, убирали комнату, поили врача чаем с вареньем, Стасик, умница, все это время ждал с машиной. Алена, умытая и успокоенная, уснула.
Когда Стасик увез врача, Куня уважительно сказала:
– Представительная женщина… И давно ты ее знаешь?
– Давно, – ответила Нина. – Ее муж у нас работает.
Если бы… Если бы Нина не ходила к Плетневу, если бы вообще этой истории не существовало, она, возможно, и рассказала бы, кто муж у этой именитой гинекологини.
Но маячил, маячил этот Плетнев. И, как гвозди, забивал свои логически разумные мысли, от которых хотелось повеситься.
Нина, которая была резкой противоположностью Куни, была убеждена: тут они одинаковые. Они обе бы повесились…
И получалось… У этой бестолковой тетки не было ни одного стоящего мужчины, оба – на выброс. Летчика Петю в расчет брать не приходилось. Он и мужчиной-то, по сути, еще не был. Был мальчишкой.
«А у меня разве был стоящий?» – спросила себя Нина.
Она вспомнила, как отловила ее на улице Женькина мадам.
– Вы же знаете, – сказала она, – он сам ничего не решит. Решать нам…
Нина, которая все его похождения чувствовала, именно в этот раз не почувствовала ничего.
Такая это была женщина. Она не оставляла мелких следов. У Нины даже возникла надежда – перебесится.
У мужа был глупый вид. Это надо признать. Он уходил с поднятыми руками («Мне ничего не надо. Ничего!»), как пленный.
Тянулась, тянулась, уже давно не мучительная, а какая-то хроническая боль и – враз. Свекровь смотрела на нее с ужасом. Даже обидно стало, что, прожив столько вместе, она будто испугалась Нины.
– Вам со мной плохо? – спросила Нина.
– Господь с тобой! – тихо ответила свекровь.
– Значит, ничего в нашей с вами жизни не изменилось.
Свекровь сделала несуразное – подошла и положила ей голову на грудь. И Нина вдохнула запах ее волос, увидела просвечивающую кожу.
«Сволочь, – как-то тупо подумала она о Евгении, – сволочь».
Свекровь же стояла, замерев, и было в этом что-то детское, жалкое. Нина гладила ее по волосам и повторяла: «Дурочка вы, дурочка».
Так что с вопросом: стоящий – нестоящий муж был у Нины, тоже не все ясно.
Конечно, настоящим был Славик. Вопрос в другом – почему она до сих пор помнит, как содрогнулась тогда, в Никитовке, сворачивая промасленную газету, когда он признался ей в любви? Сколько лет прошло, а она помнит это свое ощущение и, случись завтра начать жить сначала, содрогнется снова, хотя доподлинно знает, какой он преданный, Славик. Так что же такое наши знания любви? Да ничего! Припарка мертвому. Бесполезно и размышлять. Как это в каком-то гороскопе: ваш разум не пригодится вам… И все… И точка…