Год Алены
Шрифт:
Сама она оказалась там случайно. Приехала к маме за Дашкой, которая жила у нее на каникулах. Дашка была второклассница и тогда еще охотно ездила к бабушке «на витамины». Мама сказала:
– У Раисы шестидесятилетие. Надо пойти. Я дам тебе на подарок деньги.
– Здрасьте, – возмутилась Нина. – Что у меня, своих нет?
– Ну, не знаю, – обиделась мама.
И в этом «не знаю» была старая непреходящая боль за то, что вниманием Нина ее не баловала. Шалопутной же Раисе сыновья ко всем красным дням подарки дарят, не говоря уже о днях рождения. Объяснение
Они несли в две руки большой столовый сервиз, а навстречу им шел Славик.
– Нинусечка! – обрадовался он.
И уши его запылали.
Он поцеловал ее неумело, смущенно, но с такой нескрываемой нежностью, что это увидела мама и стала зачем-то врать:
– Нина специально приехала на юбилей.
Нина подумала, что сейчас мама повторит это гостям, а ведь все знают, что она приехала за Дашкой, и так возникнет вокруг нее ложь и фальшь, в которой она будет барахтаться и начнет всех ненавидеть за это.
– Неправда, – сказала она. – Я приехала за Дарьей. Славик это прекрасно знает.
– Она у тебя прелесть! Очень похожа на тебя маленькую.
Снова неправда. Все в один голос говорили, и Нина сама это видела: дочь – копия отца. Нина знает это про себя: она запрограммирована на улавливание лжи. Но Славик, Славик! Он-то как мог… Даже так невинно, но ему врать не полагалось.
– У тебя все хорошо? – спросил Славик и ответил: – Хорошо. Дочь на тебя похожа, – еще раз подчеркнул, будто чувствовал, что она этому как раз не верит. – Она твоя. Так же брови топорщит от возмущения. Так же защищается, не дожидаясь нападения.
– Откуда ты все знаешь? – засмеялась Нина.
– Наблюдал. Твоя… Ну… может, чуть-чуть не твоя… Ты была плакса. Она нет… Она дает сдачи.
– Слава Богу! – сказала Нина.
– Все так говорят и так учат… А ведь это ужасно.
– Давать сдачи? – спросила Нина.
– Конечно. Дай сдачи! Дай сдачи! Только это и слышишь. Потом удивляемся – откуда жестокость. Отсюда.
– Знаешь, когда твоего ребенка бьют, другого не скажешь… а то ведь убьют, те, которые не знают, что это нехорошо.
– Придумали… добро с кулаками. Ну какое же добро, если оно с кулаками? Не учи Дашеньку давать сдачи, ну не учи! Стань первой…
– Ни за что! Она у меня одна… Она должна выжить…
Он сидел, сгорбившись на перекладине террасы, такой весь нескладный, неловкий, и был прав, тысячу раз прав. Нина чувствовала это всей своей шкурой.
Но правда его – как бы это сказать? – существовала сама по себе, вне жизни. Это была теория, не подтвержденная опытом. Великолепная теория, на которой не вскипятить чайник. Из штанин торчали ноги в видавших виды босоножках. А носки были явно не наши, явно из закромов Стасика.
– Пока правда будет ходить в таких штиблетах, – почему-то зло сказала Нина, – ей не победить… Вот Стасик, Стасик! Вылез в деятели государственного масштаба.
– Почему
– Вылез, вылез, – закричала она. – Пролез, потому что дрался как лев… А мы с тобой были плаксы…
– Нин! – сказал он тихо и взял ее за руку. – Что у тебя не так? Ты мне скажи…
– Женька шлет тебе привет, – солгала Нина.
– Спасибо, – солгал он.
Ложь-батут подбросила их в невесомость.
Вышел Стасик. Обнял их за плечи.
– Родненькие мои, я вас люблю. – И он тоже подпрыгнул на батуте.
… Тетя Рая не могла скрыть гордого взгляда, который она бросала на приехавшего сына и его секретаря. Она всем показывала пальцем на машину. Его! Она и на Нину смотрела победоносно. Стасик по сравнению с ней являл собой убедительный пример жизненного превосходства. Тетя Рая заставила своих сыновей учиться вместе, и они оба закончили политехнический институт. Стасик быстро пошел вверх. А у Славика работа не заладилась. Ему бы совсем другое образование и другое дело.
В Москву Славик теперь выезжал редко. Нина не звала его домой. Она придумала для него свидания на Тверском бульваре. Вечером, когда в театрах начинались спектакли. Они садились на лавочку лицом к стройбанку и говорили об иррациональном. Вернее, говорил Славик. О том, какая человек грубая субстанция и как остро это ощутимо вечером именно здесь, на Тверском бульваре.
– Слышишь, как все молчит? – спрашивал он Нину. – Мы, люди, очень шумим. Мы так шумим, что не слышим себя. Мы закричали в себе внутренний голос. Мы превратили его в придурка для анекдотов… А я уверен, здесь, на бульваре, что-то есть от живого Пушкина… Здесь бродит его непонятная мысль, здесь где-нибудь его слеза или смех.
Нина молчала. Слишком материальный мир обступал ее, а непонятных мыслей собственных столько… что до Пушкина как-то руки не доходят…
И возникало против Славика раздражение. За все сразу, за его глупую любовь, за то, что на нем нелепое пальто, за то, что он сохранился в идеализме, а ее по стенкам размазал материализм. Ну вот про что он мелет?
– Мысль надо отпускать на волю, она вернется, не заблудится… Всегда лучше иметь дело с побродившей мыслью, чем с той, которая от ноги не отходила. Фантазия, как бы далеко она ни уходила, точнее приходит к финишу, чем топчущаяся на месте приземленность… Познание – это движение во всех направлениях, и прежде всего – внутрь. А для этого надо расшатывать стенки. Чтоб войти-выйти. Чтоб высвободить собственный плененный дух.
Опять дух…
– Тебе хватает зарплаты? – задала Нина краеугольный вопрос материалистического существования.
– Разве зарплаты может хватать? – ответил он. – Денег всегда нет…
И Нине сделалось стыдно, что она, всю жизнь мучаясь, сомневаясь, пытаясь понять, почему-то именно при Славике выглядела как немыслящая природа.
«Денег хватает? – передразнила она себя. – Ишь, сразила! Идиотка! Как это стыдно – „денег хватает“… Что я, не знаю, что ли…»