Гобелен
Шрифт:
– Ты единственное человеческое существо, оставшееся от прежнего мира! Единственное!
– Больше никого из Европы? Здесь в округе так много из беженцев!
– Но никого из знакомых. Так что, видишь, это было настоящее чудо… – Она вытерла глаза. – Но хватит об этом. Есть кофе, и вчера я испекла струдель. Садись. Я буду через минуту.
Пока она суетилась в кухоньке, он огляделся. В комнате было мало мебели, и то явно подержанная; на окне стояли пышные зеленые растения, ряды книг на полках. За это короткое время она
– У меня было странное чувство, когда я сейчас наливала кофе, – сказала она, внося поднос. – Я вспоминала, что, когда мы встретились во второй раз, ты пришел ко мне домой и тоже пил кофе. Ты оглядывался, как сейчас, и что-то сказал о фотографии Марио. Знаешь, у меня не осталось даже фотографии. Только здесь. – И она коснулась лба.
Что мог он сказать? Погибли миллионы молодых людей. О том, что произошло, напишут тома, но в них не сможет раскрыться вся правда.
– У меня нет слов утешения, – сказал Поль.
– Иногда я пытаюсь убедить себя, что это к лучшему, что мой сын не остался жить. Они что-то сделали с ним в том первом лагере. Он так и не пришел в себя после этого.
На улице внизу загудела пожарная машина, затопали по лестнице дети, возвращая их от воспоминаний к действительности.
– Но, несмотря ни на что, ты не постарела.
Но изменения были – Полю показалось, что в ее лице появилось что-то новое, оно стало мягче, не такое уверенное. Страдание, понял он. Оно очищает.
– Как твои дела, Поль?
– Так же.
– А твоя жена?
– То же.
И внезапно он выпалил:
– Я не могу покончить с этим, видишь ли. Я ей нужен. Она по-своему любит меня.
– Да, мы можем любить людей, которые не подходят нам, а мы им.
Ему надо было высказаться, сказать то, что никогда никому не говорил:
– Она слабая… у нее столько болезней… мигрень, нервы.
– Она ничего не может поделать. Поверь мне, такие люди совсем не получают удовольствия от своего состояния.
– Говоришь как доктор.
– Я и есть доктор. Нет, ты не можешь убить ее. Ты достаточно принес ей вреда, женившись без любви.
– Я слишком хорошо это понимаю.
– В этом мире и так достаточно боли…
– Да, Илзе…
– О, Поль, я вспоминала тебя много раз! Мне так много хочется у тебя спросить. Та, другая женщина, Анна? Ничего, что я спрашиваю?
– Ничего. Но рассказать тебе нечего. Ничего не изменилось.
– Жаль.
Реплика озадачила его, и он не ответил на нее.
– Мы будем встречаться?
– Конечно!
– Когда ты сможешь. Я понимаю, что есть затруднения.
– Совсем нет. Сколько захотим. Так я позвоню тебе через день или два.
Через несколько недель наступил солнечный прохладный июнь. Шарманщик играл неаполитанскую песню, люди покупали герани в горшках, и продавцы мороженого звенели своими колокольчиками. Заворачивая за угол перед храмом, Поль подумал,
Тем не менее он слегка волновался.
– Ты уверена, что хочешь пойти? – спрашивал он Илзе в третий раз.
– Конечно.
Он посмотрел на нее с одобрением. Она была хороша в жемчужно-сером шелковом костюме и шляпе с желтыми цветами. Ее волосы были, как всегда, зачесаны назад, открывая лоб, который начал приобретать прежнюю ясность. А ее темные глаза, слегка раскосые, немного восточные, были радостны.
Он порекомендовал ей покупать одежду у Ли.
– Но мне ничего не нужно, – возражала Илзе. – Я ношу белый халат пять с половиной дней в неделю.
Она была поражена, очутившись в магазине Ли:
– Это место не для меня. Эти вещи стоят слишком дорого.
Поль успокоил ее:
– Предоставь это мне. Хозяйка – моя родственница.
Вряд ли ему надо было что-то говорить Ли, которая, помня историю Илзе, со всей своей щедростью начала подбирать для Илзе гардероб.
– Вот что значит принадлежность к высшему обществу, – докладывала она Полю по телефону. – О, Поль, она мне понравилась.
Поль согласился, немного забавляясь. Действительно, высшее общество. Мариан бы сказала, что всегда можно отличить человека из высшего общества, особенно с европейским образованием.
Сейчас он говорил:
– Интересно, сколько они пробудут внутри? Пальцы Илзе нащупали его пульс.
– У тебя бешеный пульс. Но как ему не быть таким?
Он не собирался заходить внутрь, хотя мог бы проскользнуть незамеченным в конец храма. Но ему не хотелось рисковать, он знал, что сможет смутить или Анну, или Айрис в такой день. Он просто постоит на тротуаре, пока жених с невестой не уедут в лимузине, который уже ожидал их на обочине.
Двери квадратного каменного здания, у которого они сейчас стояли, были закрыты. Он мог только представить себе двух молодых людей перед открытым Ковчегом, прекрасные древние слова, как жених разбивает каблуком бокал, поднятую фату и поцелуй.
Его там не было. Поль ясно понимал, что независимо от того, что могло бы еще произойти, между ним и его дочерью никогда не могло быть правдивых отношений. Человек, который воспитал Айрис и повел ее к алтарю в этот день, был ее отцом.
Опустив глаза, он неожиданно увидел под завернувшимся рукавом Илзе цифры, отпечатанные на ее белой руке. Это напомнило ему… Вот она действительно потеряла свое дитя. В присутствии такого горя он почувствовал себя немного пристыженным.
Через мгновение двери распахнулись, стала слышна ликующая музыка большого органа. Появилась невеста со стройным мужчиной во фраке, Поль едва ли видел его: все его внимание было обращено на Айрис. А она смеялась чистым звенящим смехом, подбирая пышные юбки; они сели в длинный черный автомобиль и уехали.