Гномон
Шрифт:
Он пытается кому-то позвонить, но не может. Сигнала нет — усилитель отключился вместе со светом. Смит несколько раз переподключается, начинает оглядываться через плечо. Пока, по мнению инспектора, у него нет причин бояться нападения, как и подозревать, что нападающий окажется сзади.
В эти несколько секунд он куда более одинок, чем в принципе возможно внутри Системы. Порадовало бы это Диану Хантер?
На некотором расстоянии в тоннеле, как раз когда Смит в очередной раз поворачивается лицом к приборной доске, одна из ламп гаснет. Смит говорит: «Боже мой». На его лице отражается понимание, а потом уже не тревога — откровенный ужас. Он не гадает, знает наверняка, как мышь знает, что летит
Гаснет следующая лампа. «О нет. Черт. Черт!» Голос Смита звучит напряженно и резко. На основании частотного анализа и выражения лица Свидетель предполагает, что он перебирает возможные причины и варианты, и все они ему не нравятся. В состоянии, которое машина с вероятностью 98 % определяет как отчаяние без рационального расчета на выживание, он расстегивает ремень безопасности и тянется на заднее сиденье за своим пальто. Люди иногда делают очень странные вещи, когда собираются спасаться бегством, но еще не бросились со всех ног. Нейт видела такое прежде: остаточное исполнение условностей. Как только пальто начнет ему мешать, он его выбросит, пожалеет, что взял его с собой, а потом и это забудет в панике, но в первую секунду Смит не может себе представить, что выйдет из машины без кошелька и ключей. Обыденная жизнь требует забрать пальто, потому что, когда он спасется от этого ужаса, захочет выпить, а потом попасть домой. Тот же глупый импульс губит пассажиров во время авиакатастроф: они пытаются открыть верхние отделения, прежде чем выскочить из горящего самолета.
Следующая секция тоннеля погружается во тьму. Смит бросает пальто на подлокотник между сиденьями и снова пытается дозвониться. Если бы отсюда можно было позвонить, ему не потребовалось бы вызывать помощь — она бы уже выехала, — но теперь Смит живет в ночном кошмаре: машины сломались, мир катится в тартарары.
— Нет соединения, — поясняет Свидетель.
Смит выскакивает из машины и отчаянно бежит. Туфли на нем неподходящие для бега, и он толще, чем ей показалось при встрече. Кожаные подошвы скользят по дорожному покрытию, он спотыкается. Оглядывается через плечо и снова бежит. Интересно, он тоже убеждает себя, что это просто кошмар, и, если так, проделывает ли он те же три проверки, что и она? На стенах тоннеля есть текст, какое-то предупреждение, если бы он осмелился остановиться и прочесть его. Наверное, так его и поймали. Но нет: он бежит с таким отчаянием и решимостью, что его почти жаль.
Смит оглядывается через плечо, затем происходит неизбежное. Как только он отвернулся, пять осветительных секций впереди гаснут одна за другой. Будто темнота прыгнула. И Смит вваливается в нее. Нейт видит часть сцены по данным пассивных инфракрасных датчиков: Смит больно падает лицом вперед, что-то хрустнуло в его колене. Он все равно поднимается на ноги и кричит: «Прости, я не хотел!» К сожалению, нет контекста, и он не считает нужным объяснить, за что именно просит прощения и у кого. Она вроде слышит шаги, а может, вода капает из трубы или что-то другое. Потом запись заканчивается.
— Энергосбережение, — поясняет Свидетель. — Аномалия. Дальше идет реконструкция события.
Нейт не думает о том, что будет в реконструкции, а когда видит, уже слишком поздно. На чересчур совершенной картинке, созданной Системой, чтобы заполнить пробел в данных, Смит снова стоит на коленях на асфальте. Он ничего не видит, не видит и зависшего над ним чудовища. Когда он просит прощения, оно ныряет в абсолютную подземную тьму, а потом нападает сзади, рассекая его торс пополам, белые зубы легко разрезают кости. Куски летят в разные стороны, кувыркаются и поливают дорогу яркими извержениями. Акула сплевывает, трясет
— Конец, — сообщает Свидетель и добавляет снова, видимо, на случай, если Нейт прослушала: — Аномалия.
Но она ничего аномального уже не видит.
Нейт выпускает из легких воздух (она задержала дыхание) и отворачивается от тела, чтобы подумать. Глядя на него, она слишком ясно чувствует приторный запах, смесь транспортной пыли и грязи с мельчайшей взвесью крови, которую вдыхает. Чувствительные клетки в носу передают ощущение того, что является, по сути, свидетельством алой смерти Оливера Смита.
Нейт идет по асфальту между синими пластиковыми робами криминалистов, лужами крови и кучками плоти, пока не оказывается на месте. Затем она опускается коленями в дорожную грязь, протягивает левую руку в перчатке, касается решетки стока. И чуть не отдергивает руку, представив, что ладонь будет дрожать в черной воде, как блесна. А потом ее пальцы касаются цепочки. Легким движением Нейт тянет на себя. И достает на свет…
Брелок от часов Оливера Смита.
На нем, под грязью, гравировка: горящий факел в пучке прутьев.
— Фламбо, — немедленно подсказывает Свидетель. — И фасции. Последний символ присвоили фашисты Муссолини, но изначально он являлся знаком римских магистратов. Обычно в пучке изображается секира. В данном случае фламбо указывает на более современный символизм или логотип, а не античный источник, хотя в некоторых вариантах мифа о Прометее он сговаривается со змеем украсть священный огонь, а потом змея в наказание скармливают титанам. Также изображение можно интерпретировать как простой ребус…
— Знаю, — перебивает машину Нейт. — Огненные судьи.
Она хмурится, глядя на брелок, затем поднимает глаза на толпу зевак, с возмутительной уверенностью в том, кого увидит. Она готовится, огонь охоты кипит в ее жилах.
Вот оно: бледное, земноводное лицо Лённрота, воротник пальто поднят от холодного вечернего ветра. Она замечает лишь тень ухмылки, потом он скрывается за белым фургоном с толстой решеткой поверх лобового стекла. Во времена ее матери их называли «носорогами», потому что они могут проехать где угодно. Инспектор выкрикивает что-то невнятное, указывает пальцем, туда устремляются полицейские, которые даже не знают, что ищут. Нейт называет имя и знает, что Свидетель выдает им полную информацию, видит, как они окружают участок. Инспектор выскакивает за собственную оградительную линию, толпа расступается слишком медленно. Нейт снова видит Лённрота у двери в служебный тоннель и кричит: «Там!» И понимает, что четверо полицейских следуют за ней, другие запрашивают поддержку наверху, понимает: если сейчас они упустят Лённрота, будет слишком поздно.
Она с лету врезается в закрывающуюся дверь, ударяется головой, протискивается внутрь и гонится за ним по бетонным ступеням. Ее ботинки выбивают дробь на металлических листах.
— Здесь четыреста восемь ступеней, — сообщает Свидетель. — Это одна из самых глубоких точек в тоннеле.
В два часа ночи Вест-Энд носит дорогой костюм и начищенные ботинки человека, который когда-то чего-то стоил, но это в былом. Выскочив из служебного выхода на улицу, инспектор высматривает Лённрота. Ее ослепляют фонари, рядом вертятся электрорикши, а двери приличных и не слишком приличных клубов сторожат сдержанно мускулистые вышибалы.