ГНОМ

Шуваев Александр Викторович

— Все-таки нет. Александр Иванович мог пострадать. А им рисковать нельзя, он не какой-то там дивизии, он целой армии стоит. Двух армий. Трех!

— А так, — он внезапно заглянул ей прямо в зрачки, словно уколол тяжелым взглядом, — выстрелила бы?

Он не ошибался, не мог ошибиться: такие жесткие, равнодушные глаза бывают только у убийц. При этом не так уж важно, что она, скорее всего, на самом деле не убила ни одного человека.

— Почему нет? Трудно найти другого такого человека, чтобы так же было ни капельки не жалко. Вы знаете, что не было ни одного случая, чтобы его вмешательство принесло хоть какую-то пользу. А вред, по слухам, страшный…

— Не все так просто, Морозова. — Задумчиво прговорил

Сталин. — Не все так просто. Ты еще слишком молодая, чтобы понять, поэтому просто поверь: такие тоже бывают нужны… А кого-нибудь другого – застрелила бы?

— Не знаю. Других как-то не за что.

— А если – будет за что? — Настойчиво продолжал он, как будто хотел выяснить что-то для себя важное. — Как с наркомом?

— Да.

— Кого угодно?

— Да.

— За единственным исключением?

— Бессмысленный вопрос. Да.

— С единственным?

На этот раз она задумалась чуть дольше. И эта пауза тоже кое-чего значила.

— Пожалуй, с двумя.

Он некоторое время испытующе смотрел на нее, а потом резко оторвал взгляд. Устало махнул рукой в знак того, что аудиенция закончена.

…А ведь она не врала, когда говорила про два исключения. Не подлизывалась и не пыталась подладиться под него, Сталина. Потому что ей нет нужды врать и подлизываться. Она просто не видит в этом никакой выгоды для себя. Нет, — поправил он сам себя, — это неправильно. Не "не видит", а не ищет. А досто-ойная смена растет, нечего сказать. Следующие поколения неизбежно идут дальше нас. Поэтому нет ничего удивительного что им приходится так стараться.

Когда, — не в тот раз, спустя какое-то время, — Мехлису удалось поговорить со Сталиным наедине, он, наконец, смог дать волю своему возмущению. Перед этим ему довольно долго не удавалось найти подходящий момент, казалось даже, что Коба избегает его. Вождь, — очевидно, по забывчивости, — не предложил ему сесть, но, как будто, был в неплохом настроении. Он слушал старого соратника, — и молчал. Минут через пять жестом предложил сесть, — и молчал. Слушал, кажется, не без любопытства, — но молчал. А потом мягко прервал на середине фразы.

— Лев, — проговорил он добродушно, — ты дурак и говно. То, что ты ТАКОЙ дурак и говно, единственная причина, по которой мы тебя не расстреляли. И если ты, говно, еще раз сунешься на 63-й завод, мы тебя тоже не будем стрелять. Тебя пристрелит эта Морозова. Я разрешил. Но она пристрелила бы тебя и без разрешения. Иди.

Именно этот нелепый эпизод этот имел то следствие, что Беровичу присвоили статус, равный статусу наркома, и никакой Мехлис больше не мог ему приказывать даже и с формальной точки зрения.

Вторым следствием было развертывание полномасштабного производства "АГ-5". Небольшое количество этих грузовиков производилось на 63-м заводе до конца войны. Основное производство, до января 1944 года составившее 492 тысячи автомобилей, было развернуто, отчасти, на ГАЗе, отчасти, в виде модификаций, в Ульяновске. Технология была передана на данные предприятия на правах ЛИЦЕНЗИИ (на полном серьезе!!!) отлажена и доведена специалистами 63-го по системе, полностью исключавшей ее нарушение. Кроме того, за этим велось постоянное и нешуточное наблюдение. Не помогали ни скрежет зубовный производственников, ни папуасские хитрости, ни крикливые жалобы руководству. Изгадить автомобиль так и не удалось, до самого конца производства "АГ-5" в 1951 году. Наряду с поставляемыми по ленд-лизу "студебеккерами" он стал основным грузовиком фронта. Небезынтересная книга Т. Осмолова "Эх, дороги…", эти, своего рода мемуары фронтового шофера, провоевавшего в автомобильных батальонах трех армий два полных года, является прямо-таки балладой в честь "пятерки". Признанием в любви и панегириком в одном флаконе. Трофим Иванович готов

молиться на нее и утверждает, что ни на одном другом грузовике не пережил бы тех переделок, в какие приходилось попадать на долгих фронтовых дорогах. Достаточно сказать, что она защищала от автоматных и винтовочных пуль, не сминалась при лобовом столкновении или падении в кювет, не горела и практически не ломалась. Легкий тканый корпус при широких колесах и двигателе 128 лошадиных сил, с одной стороны, обеспечивали исключительную проходимость, а с другой – позволял по хорошей дороги развивать скорость 80 км/час и держать ее довольно долго. Всего по сентябрь 1951 года, на нужды народного хозяйства и армии, а также на экспорт и помощь братским странам было выпущено 1 631 000 грузовиков этой модели. Прекращение выпуска, в основном, связано с окончательно устаревшей системой управления, утомлявшей водителя, и слишком уж аскетичными условиями кабины. Еще более важным обстоятельством было то, что моторостроение в СССР продвинулось к этому моменту НАСТОЛЬКО, что прежний двигатель, при всех его достоинствах, стал чистой воды динозавром. Выпускать его дальше было просто-напросто стыдно, а с новым мотором не имело смысла выпускать прежнюю модель.

Тем не менее самые удачливые экземпляры работали в отдаленных уголках Родины до середины 70-х, потому что износу не знали. Последние экземпляры, бывшие на ходу, видели наши мостостроители в 1983 году в одной из стран Латинской Америки…

Сонечка Виргартен, бледная, длинноносая девушка, бывшая секретарша бывшего наркома, печатала с неимоверной скоростью, чуть ли не обгоняя немногословную, точную, но не больно-то бойкую речь Сани. Примерно через полчаса он закончил, не забыв разбить на подзадачи и назначить исполнителей. По-другому он не умел, подробности для него вовсе не обязательно были "мелочами", и если он чего-то не не упоминал, то по той единственной причине, что Важность и Осуществимость их, накладываясь друг на друга, оказывались меньше Определенности.

— Ну, кажется, все?

— Не совсем, гражданин директор.

— Нет, Сергевна.

— Да, гражданин Берович.

— Ну нельзя! И по условию не предусмотрено, и вообще столько головной боли дополнительно, что ты себе и представить не можешь! Как ты не поймешь: это же де-мон-стра-ци-я! Они и вовсе не должны ни в кого стрелять! Кроме того, — ты забыла, что там за контингент? Уголовники и враги народа.

— А еще безоружные бабы и дети по совместительству. Мужчин по лагерям не осталось, лишних-то.

— Ты что, не понимаешь, что непременно найдутся такие, которые решат пострелять по вертухаям?

— Патронов не дадим. Как это и делается в мирное время для основной массы настоящих войск. Запрем в сундуках. И обязательно пошлем с каждым сундуком одного настоящего фронтовика из команды выздоравливающих. А то непременно окажется, что пора стрелять, а ключи черт его знает у кого или вообще потеряны…

— Да ты пойми…

— Я отлично понимаю только то, что на войне без оружия нельзя. А с этой затеей непременно получится то же, что происходит с попытками сделать, какой-нибудь "простой, надежный, технологичный и недорогой" истребитель, или катер, или автомобиль для масс. Или линкор. Получится либо хорошо и недешево, либо вовсе ничего не выйдет. А вертухаи утрутся.

— Так их же первых!

— А пусть ведут себя по-человечески! И больше оглядываются.

— Л-ладно. Раз уж пошла такая пьянка… то тогда еще и ручные безоткатки, как у американцев, только лучше.

— Как, то есть?

— А надкалиберные. С реактивными гранатами килограмма по два-по три весом. С нашими нынешними шашками радиус догнать метров до ста двадцати-ста пятидесяти не проблема. Два типа боеголовок…

— Путать будут.

— Похоронят. Следующие будут глядеть. И вообще – посмотрим.