Гниль

Соловьев Константин Сергеевич

Маан представлял это и сердце его сжималось. Иногда, в редкие моменты душевного спокойствия, он отдавал себе отчет в том, что сам загоняет себя в угол, позволяя доводить себя самыми страшными мыслями, но ничего не мог с этим поделать. Когда Кло отлучалась, он обыскивал ее сумочки, сам не зная, что рассчитывает найти. Стоило ей вернуться на полчаса позже, как он пытался выяснить, что ее задержало на службе. Сбой в работе общественного транспорта в час пик? Необходимость зайти в парикмахерскую? Он делал вид, что его это не беспокоит, но сам понимал, что долго так продолжаться не может.

Гниль и не собиралась долго

ждать, она и без того довольно провозилась с ним чтобы теперь, заполучив желаемое, впустую тратить время. Пятно на груди разрасталось с каждым днем, набухло, маслянисто переливалось под кожей, постоянно меняя очертания. Теперь оно занимало почти всю грудь и Маан уже не мог без зеркала увидеть его границы.

Чувствительность кожи в этом месте почти полностью пропала, она даже не ощущала прикосновения пальцев. На ощупь она делалась все более плотной и грубой, до тех пор, пока Маан не заметил, что Гниль хочет заковать его в своеобразный панцирь.

Но это было лишь начало. На пораженной коже возникли крошечные, сочащиеся влагой, язвочки, собирающиеся в небольшие группы. Они постоянно увеличивались в размерах и за неполную неделю образовали сложный несимметричный узор темно-серого цвета. Кожа стала твердеть, лопающиеся небольшие язвы превращались в неоднородную, состоящую из коросты, чешую. Маан пытался содрать ее, используя пальцы и ножницы, но ничего не добился — его новая кожа, быстро нарастающая поверх старой, была необычайно прочна, лишь похрустывала, упруго сопротивляясь его неловким усилиям. Вскоре ему стало очевидно, что Гниль не успокоится, пока он не обрастет прочной броней сродни хитиновой. Но это не та броня, которую можно снять, потому что под ней у него уже не будет кожи.

«Все могло бы быть хуже, — подумал Маан, разглядывая свою грудь, покрытую буграми и впадинами, точно засиженную черными полипами, — Кожа могла просто раствориться без следа».

Хуже было с запахом. Он сам начал чувствовать исходящий от меняющегося тела запах, тяжелый и стойкий, немного едкий, как запах живого насекомого. Это было неприятно, но куда хуже было то, что Кло могла это заметить. Тайком от нее он щедро выливал на грудь одеколон, стараясь скрыть это новое выделение своих пор, но, кажется, она даже не обратила на это внимания. Или же не подала виду.

Бежать. Бежать, пока Гниль окончательно не разрушила его сходство с человеком, тогда он никогда не сможет выбраться за пределы этого жилого блока. Сейчас еще есть шанс, но через несколько дней его уже может не быть. Его лицо может начать меняться вслед за телом, после этого на улице он не протянет и десяти минут. Первый же встречный вызовет Контроль или жандармов.

Но решимости все не было. Несколько раз Маан, взяв мешок с собранными пожитками, подходил к двери, но не мог пересилить себя и поднять руку чтобы отпереть ее. Прихожая казалась шлюзом, за пределами которого — мертвый ваккум, в котором невозможна никакая жизнь. И он оставался еще на один день чтобы вновь продолжить эту бесконечную борьбу самим с собой.

И еще он начал срываться. Это тоже было опасно. Он начал терять терпение и сдержанность, которые обычно ему не изменяли даже в самые тяжелые моменты. В нем постоянно клокотало раздражение, которое лишь искало повод вырваться наружу, и чтобы подчинить себе эти порывы ему приходилось прикладывать титанические усилия. Окружающее злило его, точно царапая

по обнаженным нервам, и даже какая-нибудь мелочь могла стать причиной вспышки злости. Его раздражало, что Бесс не ест овощное рагу, лишь комкает его вилкой и сгребает на край тарелки. Что диван стал шататься, а его ножки — скрипеть. Его раздражала Кло, соорудившая на голове новую, на редкость неприятную, прическу, и ее привычка проводить по полчаса перед зеркалом.

Он не давал воли своим эмоциям, понимая, что вреда от этого может быть еще больше, чем от вида отметин Гнили. Но однажды не смог себя сдерживать.

Они как обычно ужинали в гостиной, глядя развлекательную постановку. Ели почти в полном молчании, Маан давно утратил желание о чем-то беззаботно говорить, а Кло и Бесс, чувствуя его настроение, тоже не спешили начинать беседу. Маан знал, что будет после ужина. Бесс скажет «спасибо» и ни словом больше, потом уйдет в свою комнату и будет готовить уроки. Кло посидит с ним еще немного, но потом тоже уйдет — возиться на кухне или читать какие-то, принесенные со службы, журналы, на цветных обложках которых улыбающиеся люди пропалывали миниатюрный огородик или делали гимнастику. Ни единого лишнего слова. Дом, погруженный в тишину, если не считать будничных звуков, которые издавали теле, кондиционер или кухонный комбайн. Гнетущая муторная тишина, липкая, как сковывающее и поднимающееся к горлу болото. Плохая тишина, неприятная. Как будто враз исчезли все темы для разговоров, оставив место лишь для равнодушных выхолощенных реплик. Приятного аппетита. Спасибо. Спокойной ночи. Переключи канал, пожалуйста.

Маан вяло шевелил вилкой в своей тарелке. Аппетит в последнее время исчез практически бесследно. Чтобы не вызывать подозрений Кло, он делал вид, что ест, а потом выбрасывал почти всю порцию в кухонный утилизатор. Безумное расточительство, конечно.

— Полгода назад я заболел синдромом Лунарэ.

Маан окаменел, не донеся вилку до рта. Он не сразу понял, откуда доносится звук, а поняв, до хруста стиснул зубы.

Информационный блок. На экране теле был знакомый «кузен». Старомодные очки, неаккуратные седые усы.

— Я не сразу это понял, но симптомы вскоре стали слишком явными чтоб я их не замечал. У меня появилось пятно Гнили и, хоть я старался убедить себя в том, что это невозможно, скоро мне пришлось смириться с тем, что я болен.

Он думал, этот информационный блок давно сняли. Выходит, нет. Видимо, популярен. Удачные блоки могут и по нескольку месяцев крутится… Маан посмотрел в лицо «кузена», эту безликую маску, на поверхности которой, казалось, не могли выжить даже бактерии. Залитую стерильным светом студийных софитов. Хранящую в глазах печаль и горечь, однако с примесью глубокого душевного удовлетворения, отчего впечатление было еще более отвратительным.

— Сперва мне даже казалось, что я чувствую себя лучше. Улучшилось зрение, стала лучше кожа, появился аппетит… Да, я знал, что все это симптомы болезни, но я был слишком слаб чтобы обратиться за помощью. Я боялся Контроля, боялся лечения, боялся даже собственной тени.

Маан украдкой, помимо воли, посмотрел на Бесс. Она смотрела в экран теле, без особого любопытства, немного хмурясь, но взгляда не отрывала. Маан подумал, что если присмотреться, наверно можно увидеть двух маленьких седоусых «кузенов» в отражениях ее уже не детских глаз.