Гнев
Шрифт:
— Сколько лет Маркусу и Ленни? — спрашиваю я, вдруг наша разница в возрасте заставляет меня смущаться.
Зейн вздыхает. — Тебя беспокоит разница в возрасте между нами?
Я нерешительно киваю, мысленно подсчитывая годы, прошедшие между нами.
— Двадцать четыре и двадцать два, — говорит Зейн, подтверждая, что мне двадцать восемь лет, и это действительно старше их, даже если всего на пару лет. Это немного облегчает мой разум.
— Правильно, теплые ноги, что еще? — спрашиваю я, желая уйти от темы возраста.
— Алекс
Продолжая рыться в сумке, я вытаскиваю разные предметы — трусы, пижамы, несколько футболок — все явно выбрано Маркусом, который, должно быть, предполагал, что я прибыла сюда ни с чем, кроме одежды на спине. Мало ли он знает, что благодаря своей неожиданной доброте: у меня целая сумка отвратительной одежды, от которой теперь можно избавиться.
— Макияж и одежда, да? — в этом заключается вся жизнь женщины. — Они думают, что это сделает меня счастливой?
— Возможно, недовольна, — мягко поправляет меня Зейн. — Но, может быть, немного больше дома.
Дом. Мне нравится это звучание.
— Спасибо, — я все еще не считаю себя достойной, но, возможно, я смогу попытаться заслужить все, что предлагают Зейн и его семья.
— Примерь это, — подбадривает Зейн, кивнув, подталкивая ко мне сумку. — Посмотри, подойдет ли что-нибудь.
Я достаю сексуальное маленькое платье красно-красного цвета, и мое лицо светится.
— Скажи мне, что у моего внука нет хорошего вкуса в женской одежде, — он искушает меня, прекрасно зная, что это платье идеально. У его внука потрясающий вкус в женской одежде; Единственный вопрос заключается в том, как этот мальчик, имея три мужских образца для подражания, знает, что нравится женщине.
— Должна ли я носить это сейчас?
— Хочешь, чтобы слезы пролились, если ты этого не сделаешь?
Он заставляет меня сомневаться в моей способности надеть такое великолепное платье на семейный обед.
— Потому что я заплачу, если ты не наденешь это, — Зейн поддразнивает меня, нежно снимая напряжение с плеч Алекса.
— Давай посмотрим, по крайней мере, они правильно определили мой размер, — говорю я, пытаясь отодвинуть этот момент и начать все сначала, в более благодарном и позитивном настроении. Я хватаю платье, ощущая мягкость ткани на коже и надеваю новую одежду, которую они мне подарили.
— Ты выглядишь потрясающе, — говорит Зейн, и я знаю, что он имеет это в виду. В его тоне нет обмана. Я просто не уверена, достойна ли я этого.
— Возможно, — соглашаюсь я, ловя свое отражение в зеркале. Хотя я выгляжу неплохо, а у того парня, ожидающего внизу, отличный вкус в одежде. Я позволяю своей неуверенности в себе взять верх над моими манерами: — Спасибо. Скажи им… скажи им, что я это ценю.
— Будет больше, если ты расскажешь им, когда мы спустимся вниз, — его слова напоминают мне,
— Ой, лук! — я усмехаюсь, вспоминая попытку Зейна приготовить ужин до прихода семьи.
— Дерьмо! Ничего, кроме лука! — после моего напоминания Зейн осознает свою ошибку и спешит из комнаты, чтобы закончить приготовление того, что можно, на ужин. Луковый суп — это не совсем ужин, но шоу должно продолжаться.
Я проверяю свою одежду, наношу немного макияжа, а затем проверяю прическу. Достаточно хорошо, чтобы познакомиться со взрослыми детьми. Теперь пришло время спуститься вниз и встретиться с музыкой. Нелегкая задача, когда бабочки крутятся у меня в животе.
Я смело спускаюсь вниз, зная, что меня простят за то, что я отвлекла Зейна от ужина, как только я окажусь там.
— Привет, — кричит мне Маркус, когда я добираюсь до подножия лестницы. — Папа помогает Ленни вытащить что-то из машины. Он скоро появится.
Я улыбаюсь и киваю, благодарная за информацию.
— Могу ли я просто сказать пару слов о матери Алекса?
— Конечно, но ты действительно не должен мне никаких объяснений.
— Я чувствую, что тебе нужно знать, и тогда об этом снова можно забыть.
— Я понимаю.
— Алекс потерял мать, когда был очень молод, — слова Маркуса осторожны и взвешены. — Ему было два года, но это оставило пустоту, которую я никогда не смог заполнить в его жизни. Ты заполнила ее вчера.
Это многое нужно осознать, чтобы меня воспринимали как маяк, когда я все еще шарю в темноте. Но я не могу не чувствовать связь с этим ребенком, который жаждет такой фундаментальной любви, чувства, которое я слишком хорошо понимаю.
— Она родила его в восемнадцать. Я был слишком молод, и это был несчастный случай. Мать… она никогда не хотела, чтобы я был частью ее жизни, зная, что ждет меня в будущем, я это понимал. Когда нам обоим исполнилось по двадцать, она инсценировала похищение нашего сына, надеясь вымогать у меня деньги. Это была уловка, мотивированная жадностью, она поняла, что я поднялся в рядах картеля, — объясняет он с очевидным отвращением в его тоне. — С того дня я защищал его, возможно, слишком сильно. Я не позволяю людям приближаться к Алексу, потому что не могу вынести его потери. Так что, если я странный или слишком опекающий, я хочу, чтобы ты знала, что это я, а не ты. Я не хочу, чтобы что-то вставало между тобой и папой. Он заслуживает тебя.
— Спасибо, — для этого человека так много значит то, что он рассказал о своей прошлой травме и с такой готовностью принял меня в свою семью.
Глава двадцать третья
Зейн
Маркус готовит кофе, а я помогаю Ленни выгрузить последний ящик вина из местного нелицензионного магазина. Эдвард решил навсегда вывести их из бизнеса, поэтому акции были перераспределены.
— Ты открыл собственный винный бизнес? — спрашивает Жасмин, разглядывая мою непослушную коллекцию ящиков с вином.