Глухарь
Шрифт:
Понимаешь, вся эта публика, зеки так называемые, врут постоянно, брешут безо всякой на то причины. Просто привыкли врать, просто привыкли. И самое противно в этом то, что сами во всю ту пургу, которую несут, верят. Вжились в образы. И упаси господи уличить их во лжи! Считай, что нажил себе злейшего врага.
Они видят жизнь сквозь дыру в телогрейке, не такой, какая она на самом деле, а такой, какой им хотелось бы ее видеть. И себя они грезят в облике героев — мультипликационных героев — но не понимают этой комичности. Раздуваются от негодования и становятся еще смешнее, еще карикатурнее.
Я
Нужно только присмотреться внимательнее.
Прислушаться к интонации.
Заглянуть в плутающие глаза.
И ничего не скроется, ничего.
Все добрые и складные сказки о людях с чистыми и доверчивыми душами придуманы очень хитрыми и изощренными умами.
Вот с такими, братуха, знаниями, да со свежевыбитыми перстнями на пальцах, да с фраерскими звездами на коленях, отправился я на малолетку.
Только не у лабусам в Каунас, а в Воронежскую область. В показательную зону, которая по лютости режима под вторым номером после Можайска по Союзу числилась. Куда же еще меня откомандировать, если за мной из Матросской Тишины четыре карцера ехало. — Тоже. По ходу дела, доктор в капитанских погонах прописал, чтоб сырой цементной пылью, да при минус пятнадцати за решеткой, легкие лучше зарубцевались.
И хвала прокурору по надзору проследившему чтоб мне, как прописано в сучьем из уставе, больше пяти суток за один раз не впаяли! Осанна ему, служивому! Проследил.
Но бумажечки с подробным описанием нарушений режима подшивались в папочку следующую вместе с осужденным к местам лишения. И неизвестно еще, что было более реальным, что было фактом существования — сам человек или серо-коричневый конверт в сургуче, приложенный к нему. Или это человек прилагался к пакету…
Если есть у меня бессмертие, то оно в этих вечно живущих бумагах, в этих официальных рукописях, которые уж точно не сгорят. И каждая прописанная сухой прозой буква будет единственной правдой для того, кто вздумает однажды разворошить мои прегрешения.
А то, что мы сами думаем о себе… плохо скроенный самообман, лирическая шизофрения. Ведь душа, то есть та реальная сущность, тот четкий перечень содеянного, где ровными строчками безо всякого романтизма и глубинной рефлексии — такого-то числа содеяно то-то и то-то и приложение в виде отягчающих и смягчающих — вот что такое конвертированная душа.
И все.
И куда бы ни прибыл столыпинский вагон, его содержимое в виде людей вышвырнут из железнодорожной клетки в клетку автомобильную, поддадут штыком, подтравят овчаркой, а серо-коричневые папочки с багряными сургучными пломбами вынесут аккуратно. Папочки вынесут заботливо, как грудничка из родильного дома и не пакет отправится вслед за человеком, а человек пойдет во след пакету.
И
Но по дороге из Москвы в воронежскую пересылку я ничего еще не знал о силе сургучовой кляксы. А если бы и знал? Теория редко подтверждает практику да, москвич?
Хорошо, что ты магнитофончик с собой прихватил! Согласись, не обязательно долгое время находиться рядом с человеком, чтобы сложить о нем мнение. Или нужно в шкуру влезть? Нужно угли поворошить? Или достаточно просто знать какие именно поступки и при каких обстоятельствах совершил?
Поставь кассету, что там у тебя…
Обстоятельства.
Точно, точно! Люблю эту музыку. Вот эту. Забей что ли.
Один врач мне рассказывал — он на химию этапом шел — что от прослушивания песен советских эстрадных исполнителей наступает преждевременная старческая деменция. Тот врач просил не путать деменцию с рассеянным склерозом. Это разные заболевания. Многие путают.
Из всего отсиженного мною срока, лет девять, точно не пересчитывал, но примерно лет девять отбарабанил я в камерной системе. Это со всеми крытыми, кичами и бурами. Порой попадались такие глуховые хаты, откуда ни докричаться, ни достучаться, ни дописаться.
Что остается?
Книги.
Столько всякой белиберды прочел, ты и представить себе не можешь! Прежде в красные времена в лагерных библиотеках ни хрена не было. Самая серьезная литература, которую шнырь библиотечный для себя придерживал, это биография Гегеля из серии ЖЗЛ.
Позже, особенно в последние советские годы и в последующие времена безвременья, такая шушера до халявных типографий дорвалась! Черт. У меня даже такая книжка была, где один мудилище автографы сатаны комментировал. Ага. Иллюстрация с автографом — закорючки какие-то. И пространнейший комментарий.
О чем это я?
Да, нормальная трава… Короче! О том, что такое ништяк и что такое лажа.
Веришь, я в последнее время интерес к художественной литературе напрочь утратил. Открываю роман на вскидку, любой и дальше третьей страницы не идет. Скука смертная и нарастающее раздражение.
У самого талантливого беллетриста, подчеркиваю, даже у самого талантливого, все мысли вторичны, а герои похожи на воспитанников интерната, где тот автор директором служит. А хочется свежести! И за этой свежестью приходится в такие доисторические времена возвращаться… в такие истории — где древние греки все уже сказали. Вот Гомер у меня — самый современный автор.
Умираю наверное. Настоящего хочется.
А эти пачкуны… Ну вырисовывается вдруг у автора такой образ, такая удача к которой авт ор имеет исключительно родительское отношение. Повезло. Открыл нечто самостоятельное. Ну так дай своему герою возможность жить и чувствовать жизнь до предела!
Не-ет. Писатель начинает себя в том герое разыскивать. Заключает героя в выдуманные извращенным умом ситуации, проводит его через какие-то на хрен не нужные испытания, сводит его с какими-то сумеречными дурами… Короче мешает герою жить. Козни против него строит, интриги плетет.