Глоток дождя
Шрифт:
Разведчикам удалось выбраться на островок тишины, уйти от собачьего перелая, выстрелов наугад и гулких перекличек прочески. Они укрылись в прозрачных лесопосадках, и им казалось, что дальше не смогут сдвинутся ни на миллиметр. Но минула промозглая мартовская ночь, и они снова были в пути. Две недели металась их группа между воинскими подразделениями вермахта. До сих пор во рту тошнотворный привкус этих дней. Разведчики питались мясом пристреленной лошади, которое быстро испортилось и превратилось в жилковатую липкую массу. Ее приходилось есть, потому что их шоколад и галеты кончились. Андрей помнит и картечины гороха. В который раз группа оторвалась от погони, ребята расслабились ненадолго и, шагая по ельнику, щелкали горошины. Вдруг на просеке мотоциклетный треск, хриплые выкрики, выстрелы. Вновь бег по перелескам, а во рту клейкая гороховая каша, забивающая горло, пресекающая дыхание. Не жил
Черняк не помнил, как попал к своим: его оглушило разрывом мины, когда он перебегал через дорогу, за которой уже рокотали «тридцатьчетверки»...
— Рассказал бы что-нибудь, — попросил Миша. — С Петей не поболтаешь, он молчун. Ты-то, надеюсь, поразговорчивей?
— О войне неохота.
— Не о войне. О своей девушке... О будущем... О чем хочешь.
— Знаешь, я толком и не уверен, что девушка у меня есть. Наши отношения были так неопределенны, а мы столь наивны и смешны... Как-то я поспорил с нею, что напьюсь дождя. Я пытался сделать глоток дождя, чтобы выиграть спор. Самоуверенное, дурашливое пари я проигрывал с самого начала. Счастье делало меня сумасшедшим.
— Для любимой пойдешь и на заведомый проигрыш, — понимающе сказал Митрохин.
— Она назвала меня победителем, отвела слипшиеся волосы со лба, сказала: «Ты обещал только глоток, а выпил всю тучу». Впрочем, это было давно. Вероятно, я стал скучным человеком и теперь не пошел бы на такое пари... Кстати, а ты почему отмалчиваешься? Женат?
— За два месяца до Зеебурга. Друзья предостерегали: зачем тебе, Митрохин, брачные узы перед вылазкой в Европу, остерегись до возвращения. Не послушал. У меня милая жена, Соней зовут.
— Пишет?
— Каждый день. Сообщает о соседках, болячках, снах. Такое ощущение, что не уезжал, а ходишь за ней по пятам и все подмечаешь, как в первые дни, когда всякое ее слово притягательно.
Помолчали, перебирая в мыслях каждый свое.
— А тебя? Ждет кто?
— Брат.
— А та девушка?
— Не было такого уговора, Миша.
Вновь возникла перед ним Ирина, веселая, легконогая, какой была в день первого прихода в его строгий дом. Андрей увидел ее из окна мансарды и не поверил: она ли? Но стук каблучков по скрипучей лестнице, шорох платья... Он стоял, как истукан: это так необычно — гостья в его сумрачной комнате... Приблизился издалека тот ее взгляд, щедрый и всепроникающий. Казалось, еще немного, и задышит она рядом, а он, показывая ей самодельный радиоприемник, так и не повернется к ней, не посмотрит прямо в глаза... Почему он так мало узнал о ней? Не потому, что не хотел. Он просто считал: успеется, впереди — бездна времени. Что может припомнить он? Первую встречу, когда он увидел ее на речном песке после купания: брызги сверкали на ее плечах, куцый «хвостик» свисал с затылка, она прыгала, выливая воду из ушей, тонкая, как танагрская статуэтка. Что еще? Игру в волейбол? Несколько походов в кино?.. Можно ли это назвать любовью? Если он спрашивает сейчас, мог ли он разобраться тогда? Видимо, поэтому после направления на курсы радистов Андрей не послал ей письма. Тогда он думал в приподнято-романтическом духе: могу и не вернуться, не буду внушать напрасных надежд. И все же находили минуты, когда хотелось знать: о тебе думают, надеются, что ты возвратишься живым и невредимым. Но чаще ему чудилось, что все надумано и та девчушка — всего-навсего случайная знакомая. Он только пожалел «смешную цаплю»: летом и одна, без друзей, на речном берегу, с раскрытой книгой, бездумно глядящая на волны. Все остальное — выдумка. Он просто подошел к ней и спросил: «Можно ли купаться, не холодна ли вода?» И ничего больше...
Размышления прервал озабоченный, чем-то недовольный Бугаков. Он сел рядом с Андреем, диван под ним тоскливо заскрипел.
— Как поездка, удачно? — спросил Митрохин.
— Без просвета. Опросы ничего не дали. Боятся люди, нас или бандюг... Не разобрать. У места нападения, в лесу, нашел вот это.
Бугаков раскрыл ладонь и показал подковку овальной формы с четырьмя отверстиями для гвоздей. Наружная сторона ее блестела, словно побывала под наждаком. Кусочек металла пошел по рукам: повертел подковку Андрей, с комично-сосредоточенным видом исследовал Миша, затем подбросил в воздух, поймал и возвратил Бугакову:
— Пинкертона бы нам...
Раздался стук в дверь. На пороге возник Юзин.
— Сумерничаете?
— Перемываем косточки коллегам, — серьезно ответил Митрохин.
Юзин глянул в сторону Андрея:
— Пора закругляться.
Черняк послушно пошел к выходу, с порога повернулся, предупредил Митрохина:
— Оставлю на столе письмо брату. Не забудь отправить.
В коридоре напарники столкнулись
— Отдыхайте. Подъем в четыре ноль-ноль, — сухо уронил тот.
Впервые за последние часы Андрей подумал о предстоящем задании как о чем-то близком и неотвратимом. Холодок пробежал по спине.
Милый мой Аркаша!
Оповестил тебя, что вернусь домой, но, оказалось, — погорячился. Встреча отдаляется, а надолго ли — сказать затрудняюсь. Огорчен не меньше твоего, т. к. надеялся глянуть на твою взъерошенную шевелюру, на твой холостяцкий быт, на результаты твоих литературоведческих изысканий.
Я в полном здравии. Не знаю, смогу ли писать тебе. В одном могу заверить, эта командировка будет короче предыдущей. Рядом со мной хорошие парни. И, ты удивишься, — наш милейший и всеохватный Иван Николаевич. Он, в некотором роде, мой начальник, и честно говоря, мы избегаем бесед. Слишком заняты! Подождем, увидим. Это мудрое правило не подводит.
В последние дни в этих краях было тускловато, моросило, и природные (неяркие) красоты окончательно поблекли. Читаю мало, под рукой только Тютчев: «Через ливонские я проезжал поля, вокруг меня все было так уныло...»
Пиши, не забывай, вернусь — прочту все разом. Нужно сказать, ты был лаконичен в своем письме. Чем живешь! Какие предметы ведешь в институте! Как общие наши знакомые!
Оторвись, Аркаша, от фолиантов и напиши брату.
Обрати внимание: я переменил адрес. Не перепутай.
3
«Виллис» урчал под темными кронами придорожных деревьев. Капитан напутствовал напарников. Как будто все взвешено и оговорено, но Грошев длил прощание. Андрей понимал тревогу: разве не было на памяти капитана неудачных операций!
Юзин не вникал в тонкости момента, расставания не затянул: деловито обменялся рукопожатиями с Бугаковым и Грошевым и уверенно направился в сторону Кирхдорфа. Черняк догнал его и зашагал рядом, стараясь не думать о Грошеве.
Вдоль дороги, над луговыми низинами висел туман. Зелень полей и подлеска была по-утреннему матовой, но прибитые росой запахи понемногу высвобождались ветерком из ночного плена.
Молодчина Леонтий Петрович — молчал, давал возможность побыть наедине с мыслями. Небось, он и сам был не прочь подумать о своем, неброский ходок в телогрейке и с тощим «сидором» за плечами, бредущий по дороге.
Скупую выжимку жизненной истории Юзина Черняк узнал от Грошева. Четырнадцатилетний Леонтий беспризорничал, потом был воспитанником красноармейской части, поступил в военное училище, откуда партийной организацией был рекомендован в школу военной контрразведки. Жена и дочки-близняшки погибли при эвакуации семей комсостава: тяжелая немецкая авиабомба разорвалась у вагона. До сорок четвертого года Юзин исполнял обязанности начальника разведки и контрразведки в небольших партизанских отрядах на территории Белоруссии, затем, до Победы, его четырежды забрасывали в немецкий тыл с разведывательно-диверсионными группами. Все операции были результативными, но в рапортах, уходивших по инстанциям, отмечалось, что дерзость некоторых операций подвергала неоправданной опасности жизнь самого командира. Ватагин хотел оставить его в отделе, но Юзин отказался: из-за любви к оперативной работе, в которой находил удовлетворение, а возможно, и забытье, из-за равнодушия к продвижению по служебной лестнице. За время, что Андрей знал Юзина, душевная боль его ни разу не вырвалась наружу. Зачерствел в горе, да и профессия наложила неистребимый отпечаток: сентиментальность и мягкотелость чужды контрразведчику. Дело жесткое, ничьих не бывает...
...Непрерывное движение по проселочной дороге опьянило Андрея, от духмяного воздуха звенело в голове. Лесные чащи, манящие луговины с перистыми листьями частого порезника словно убеждали в невозможности чудовищных, противоречащих покою природы страстей.
Черепичные крыши Кирхдорфа появились внезапно, за лесистым склоном. По дороге навстречу Юзину и Черняку двигалась от поселка низкорослая лошаденка с телегой, на которой гробоподобно, посверкивая черным лаком, покачивался рояль. Рядом с клячей вышагивал возчик. Третьим участником шествия был подвижный худой субъект в темно-синем костюме, с залихватским бантом на шее. Рояль трясло на неровностях дороги, и неумелость возчика возмущала человека, который, жестикулируя, что-то внушал сонному мужику. Поравнявшись с ними, Черняк спросил по-немецки: