Глоток дождя
Шрифт:
«Это верно. Но все ли рассказал о Блотине Малеев?»
«Стопроцентной истинности не гарантирую. Фомич — человек битый. Может и присочинить, вынашивая какие-то свои, особые планы».
«Пособничество бандитам исключаешь?»
«Нет. Может быть, через него бандиты прощупывают нас».
«Что ж, при всех условиях мы должны найти Блотина. Он по горло в крови и должен ответить за свои преступления».
На том и порешили.
У напарников сложился изнурительный ритм работы. Им казалось, что где-то рядом совершается то главное, что в конечном счете приведет к банде Доктора. Избавиться от мучительной неудовлетворенности, и то ненадолго,
«Ведуну. 2 августа. На хуторе под Грауменом с 29 июля обосновалась группа дезертиров (3—4 человека). Используют форменную одежду железнодорожников для обмана местного населения: выдают себя за сотрудников госбезопасности, производят самочинные обыски, проверку документов, задержание и досмотр автотранспорта. Обещают жителям, сдавшим ценности, защиту «властей» и справку о проверке «на лояльность» от Зеебургской комендатуры.
В казематах старого форта под Словиками расположен неучтенный склад боеприпасов. Количественно: до 350 полутонных авиабомб, 200 ящиков артснарядов различных калибров, «панцерфаусты».
Под вымышленной фамилией в Зеебурге проживает бывший сотрудник гестапо в г. Бреслау Отто Дельгаус. Фанатично настроен: перед капитуляцией Бреслау отравил жену и двух малолетних сыновей. Неоднократно совершал террористические акты над русскими военнослужащими и поляками. Планирует уход к «лесным». Приметы: рост 160—165, голова удлиненная, лоб высокий. Особая примета — татуировка на кисти левой руки: соприкасающиеся сердца с буквами «K» и «L» внутри.
Ряд нападений на автотранспорт в районе Гольдапа произведен бандгруппой Донатаса Чаплиса, бывшего портного кёнигсбергской фирмы «Риц». По имеющимся данным, в состав банды входит семейство Чаплисов (отец Донатаса — Зигмас, ранее служивший полицейским в Мариямполе, два брата Владас и Стасис — из армии Плехавичуса). Сыновья прячутся в убежище под амбаром. Информация получена от соседа Чаплисов — Юраса Пусило, совершавшего контрабандную ходку в Зеебург. Ткач».
— Весело живем, Андрюха, как надо, — вырвалось однажды у Юзина. — Не выношу оседлости и боюсь этого, как чумы. Стоящая у нас работа.
— А не страшит вас, Леонтий Петрович, что подлинная жизнь так и останется в стороне? Подумайте, изо дня в день одно и то же: общение со сволочью, постоянная возможность получить пулю в спину.
— Эх, Андрюха! Я вижу, ты хочешь убедить себя: не мое дело, нет призвания. Поэтому скажу: все у тебя будет, и любимая, и счастье, и сыновья. И только на этой работе ты будешь стократ сильней чувствовать прелесть жизни. Ты не изменишь чекистской работе... Нет.
Внешне Юзин производил на местных обывателей впечатление осторожного, хваткого мужичка с глазом, наметанным на сулящие легкую и быструю выгоду махинации. Даже хитрая Малезинская не заподозрила неладного. В этих обстоятельствах понятнее становился мужественный характер Леонтия Петровича: его постоянная готовность к действию, напряженная работа мысли, умение преодолевать свои слабости. Все подчинялось главному: поискам звена, потянув за которое, можно будет выдернуть всю бандитскую цепочку.
Меньше, чем кого бы то ни было, подозревали напарники пани Малезинскую, но именно она познакомила Черняка с человеком, требующим внимания. Встретив Андрея у магазинчика в Словиках, Малезинская навязалась в попутчики и в Кирхдорфе пригласила к себе — передохнуть с дороги.
У Малезинских оказался гость: подвижный, переменчивый, эмоционально
Андрею чудилась заданность в том, как и о чем говорили присутствующие. Они словно вызывали его на откровенность, «прощупывали». Особенно старался Квач, пока напрямик не предложил подзаработать.
— В деньгах не нуждаюсь, — ответил Андрей, и, заметив, как вытянулось лицо Квача, добавил: — Но от лишних предпочитаю не отказываться...
Ягеллон Ягеллонович захихикал, Малезинская одобрительно закивала. Пан Малезинский часто моргал, как будто пытался понять: удачно ли идут переговоры.
— Что я должен сделать?
Квач замялся, что-то забормотал себе под нос, однако ответил:
— Помочь в скупке картин старых мастеров.
— Откуда в нашем захолустье старые мастера?
— Немцы при отступлении бросали не только танки, — быстро заговорил Квач. — Вчера ко мне в магазин пришла жительница этих мест, принесла для продажи пейзаж Рейсдаля. Это один из брошенных немецких трофеев. Должны быть еще. Ищите! Я хорошо оплачу ваши старания. Если хотите, в фунтах стерлингов.
— К сожалению, я не обладаю нужными познаниями. Вы не думаете, что я наберу мазни?
— Я лично буду осматривать каждую находку и приезжать сюда при малейшей надежде на успех.
— Идет, я согласен. Как оплата?
— За каждое найденное полотно.
— Заключение сделки полагалось бы авансировать.
— Сколько?
— Триста.
— А у вас аппетиты! — поежился Квач.
— Я вас не искал.
— Ладно, берите. Не торгуюсь, чтобы вы поняли — я не пожалею средств для этого дела.
Андрей поднялся и подошел к стене, на которой висела литография Мальчевского «Ангел смерти». В прошлый свой визит к пани Малезинской Андрей уже рассматривал ее: ангел смерти — женщина с мужскими руками и острыми, как бы застывшими чертами лица — прикрывает глаза изможденного, много перестрадавшего человека. Все в нем жаждет этого последнего прощающего и облегчающего прикосновения — этот человек давно призывал смерть: сложены пальцы, боязливая, заискивающая улыбка растягивает впавшие щеки.
— Нравится? — Малезинская прикоснулась к локтю Андрея.
— Забавно. Смерть в образе цветущей женщины.
— Вам еще рано задумываться об этом. Но я хотела бы подарить ее вам. На будущее...
Андрей рассказал о «приеме» у Малезинских Юзину.
— Как бы не сплавил он Рейсдаля и все, что ему найдут, подальше от наших мест. Я думаю, контракт он заключил не только со мной.
— Ты, прав, Андрей, — согласился Юзин. — О Кваче и его делишках надо сообщить обязательно. Не печатает же он английскую валюту.
Незаметно подошло время встречи с Грошевым.
К условленному месту напарники отправились загодя, вдоль железнодорожной колеи. Этот перегон использовался мало. В молчании, под шелест листвы и птичий гомон дошли до разъезде на котором трудился и обитал Хельмут Гайнц.
Дом обходчика напоминал кубик, брошенный на равнину стола. К дому примыкал пассажирский перрончик, над которым на шести ногах-пилонах горбился гофрированный навес. Чуть дальше сверкал разноцветными стеклами семафор. По луговой низине, исчерченной ирригационными канавами, стремилась в бесконечность рельсовая колея. Высокая щебенчатая насыпь в четырехстах метрах от разъезда совершала плавный изгиб и по прямой уходила к синему лесу, в котором предстояла встреча с Грошевым.