Глория
Шрифт:
Артур делает мне знак и я говорю:
— Благодарю вас, дон Чезаре.
Он снисходительно машет мне сигарой, втолковывая что-то мальчишке с сумкой через плечо. Я изображаю что-то вроде поклона и Чарли говорит мне:
— Алекс, подожди нас в сторонке.
Я отхожу в сторонку и прислоняюсь к стене. Толстяк отпускает мальчишку и жестом подзывает к себе Артура и Чарли. Они о чем-то сосредоточенно говорят, потом Чарли протягивает дону листок бумаги, исписанный цифрами. Толстяк внимательно просматривает его, кивает и отдает листок Чарли, затем хлопает Артура по плечу, пожимает ему и Чарли руки и уходит в контору. Артур и Чарли спускаются вниз. Артур останавливается передо мной:
— Ну,
Я молча ухмыляюсь, я понимаю, что он на меня не сердится.
— Я думал, старик его живьём сожрет, — говорит, обращаясь к Чарли.
Чарли улыбается и говорит:
— Он сегодня в настроении.
Артур дожит мне руку на плечо, ухмыляясь, оглядывает меня и говорит:
— «Если у вас крылья заимелись».
Мы смеемся и мне становится легко на душе. Артур смеется и его рука дрожит на моем плече. Отсмеявшись, Артур говорит мне:
— Ну ладно, балбес с крыльями, пошли домой.
— Пошли, — соглашаюсь я с ним.
Мы идём и Чарли негромко говорит Артуру:
— Надо бы ему обувь подобрать, а то сотрёт ноги до крови.
Мне приятно, что Чарли заботится обо мне и я беру его за руку, встряхиваю как следует и бросаюсь вперед с криком «Догоняй!» Я пробегаю несколько шагов, но они не дают мне уйти: Артур хватает меня поперек туловища забрасывает меня за спину, рыча от удовольствия. Чарли улыбается, глядя на нас и говорит:
— Вот балбесы, вот же разгильдяи.
Я повисаю на плече у Артура вниз головой и хохочу, как сумасшедший. Всё кажется таким прекрасным в это утро: безоблачное небо, блестящая вода бухты, крики чаек, режущих острыми крыльями воздух, скрип песка под ногами. Весь мир перевернут и мне интересно смотреть на всё вокруг. Ветер дует с моря, ветер уносит в небо пыль, закипая на дороге мелкими нестрашными смерчами, ветер обдувает мое разгоряченное лицо, ветер раздувает светлое внутри меня, ветер, свежий морской ветер. Мне хочется крикнуть изо всех сил: «Я — живой! Слышите?! Я — живой!!!»
Я встаю рано, торопливо завтракаю, заворачиваю в бумагу два куска хлеба, переложенные ломтиками сала, и бегу на работу. Утром все еще холодно, но я иду быстро и уже скоро мне становится тепло. В порту, перед конторой связи, выстроившись нестройным полукругом, стоит толпа гонцов. Все зевают, морщась от свежего ветра, дующего с океана. Все они перевязывают себя белыми лентами, только я один стою белой вороной. Раздается удар колокола и по высокой мачте над портовой управой взлетает черный шар.
— Семь часов, — негромко говорит стоящий рядом со мной высокий худой длинноногий парень.
На порог конторы выходит дон Чезаре. В правом кулаке у него зажата связка белых лент и цепь. Судя по всему, для меня. Его маленькие глазки шарят по толпе и я торопливо проталкиваюсь вперед. По толпе проносится негромкий гул. «Новенький», «свежая рыба», ухмыляются гонцы. Толстяк замечает меня и кивает.
— Хорошо! — разносится над нашими головами его громкий голос. — Получайте задание на сегодня.
Толстяк выкрикивает имена и каждый подходит к нему, на шее каждого защелкивается цепь, каждый получает связку бумажных листов и пакетов. Толпа редеет и через десять минут перед крыльцом не остается никого.
Я подхожу к нему последним. В его руке — цепь, на бляхе цифры — 99. Это мой номер. Дон Чезаре протягивает мне белые полоски материи, сумку, набитую пакетами и письмами, и говорит:
— Вперед, малыш. Город ждет...
Так начинается мой первый день на работе. Все остальные были похожи на него, как две капли воды. Это можно описать только одним словом — бег. Мы были похожи на лошадей, мы
Первые две недели я думал, что помру. Лис шутил: «Первые сто лет трудно, а потом привыкнешь». Мало-помалу я втянулся. Первое время ты не замечаешь ничего вокруг, ты занят только собой, своим дыханием и движением ног. Ты занят только тем, как бы удержаться на ногах и не более того. Но затем ты начинаешь замечать, что город вокруг тебя тоже полон движения, все куда-то торопятся, спешат по своим делам. Ты начинаешь ощущать себя частью этого неугомонного движения, тебя затягивает, как водоворот, ты становишься маленьким колесиком в огромных стенных часах, ты не знаешь, как влияешь на ход событий, но ты бежишь, цепляешься за другие колесики и шестеренки, и часы продолжают идти.
Только раз в день этот механизм распадается на составляющие, с половины первого до часу пополудни. Сиеста. Все конторы закрываются на перерыв и даже самый отъявленный скупердяй и скряга не станет заниматься делами в эти полчаса. Сиеста. Все кафе заполнены посетителями, официанты сбиваются с ног, разнося подносы с чаем и кофе, в воздухе разносится запах свежеиспеченных булочек, шипит на сковородах масло, обнимая белые пончики. Движение почти полностью прекращается.
Я сажусь на террасе в тени, разворачиваю свой обед. Минуту назад мне казалось, что в следующий раз мне захочется есть минимум через месяц, но мои зубы с жадностью впиваются в сэндвич. Пот, ливший с меня, высыхает в божественно прохладной тени. Я с наслаждением протягиваю гудящие ноги и противная дрожь в коленях проходит. Ко мне возвращается способность соображать, но теперь мне не хочется этого делать. Мне хочется покоя. Я закрываю глаза, прохладный ветерок приятно холодит мое лицо, но внутри себя я все еще слышу тихий перестук часового механизма. Время бежит и напоминает о себе.
Сиеста закончена. Я слышу это частому звуку шагов, по уверенным голосам клерков, возвращающихся в пыльные кабинеты, по стуку подков и грохоту грузовых фургонов. Прибой, выплеснувший на уличные летние кафе массу человеческих тел, схлынул. Официанты неторопливо, как сытые крабы, собирают грязную посуду. Владельцы кафе зарабатывают за эти полчаса больше, чем за весь день.
Я выхожу из тени, пью воду из питьевого фонтана и устремляюсь к другим улицам. Сумка моя пуста лишь наполовину. Бег продолжается до самого вечера. Солнце уже касается краем своего диска багрово покрасневшей полоски неба над океаном, когда я снова вхожу в контору дона Чезаре. Выкладываю перед ним столбик полученных монет и пачку писем, вероятно, заказов на завтра. Толстяк поднимает на меня глаза, оторвавшись от заваленного бумагами огромного письменного стола.