Глаза отца

Шелегов Валерий Николаевич

— Хе?! — при жене мы молчали. Остались одни, отец предложил. — Поедем, сынок, домой.

Улетел он в конце недели. За все время мы и сотней фраз, общаясь, не обмолвились: и так всё ясно.

Внуков своих отец любил. Обожали и они его: молчун ласковый. «Деда добрый». Вот и весь сказ. До школы моих детей поднимала мама. Работали мы с женой в полевых партиях, весной я привозил их к родителям в Сибирь с Индигирки. В ноябре прилетал за ними и вез самолетами, с двумя пересадками, обратно в Усть-Неру. Лето дети проводили под строгим присмотром бабушки. Но и дед не отлынивал. А за ним, что за малым дитем, тоже глаз да глаз был нужен, жаловалась мама при встрече.

— Дача

на моих руках. Оставлю деда с детьми, а сама поливать дачу еду. Он, леший, младшую Анну на руки да к дружкам своим. Приеду, спрашиваю старшенькую: где дед с Анютой?

— А вон он идет, с Анной на шее, — покажет ручкой Шура. — У меня и сердце останавливается: сам — никакой! Анютка на шее сидит, ножки свесив, обовьет ему шею ручками. Бегу, приму с его спины Анну, а он, почувствовав, что внучка уже не с ним, и пойдет, и пойдет ногами вить веревки до лавки. Упадёт, было, без соседей его уже после в квартиру не поднять. Но пока с Анькой на руках, или Шура была маленькой, стоит крепко на ногах. Не-ет, за детей я никогда не боялась, когда оставляла с отцом.

Рассказывала мама подобные истории каждый год и при отце в застолье. Дети счастливо, за деда радуясь, смеялись. Отец улыбался так широко, как рисуют дети улыбку у солнышка. Поразительно эта улыбка напоминала улыбку солнышка на детских рисунках моих детей: от уха до уха.

Отец казачьей породы по линии матери, Пушкиной Христины Антоновны. На фотографиях в молодых годах с чернющими усами. Всю жизнь такие же усы — чернющие, носил в молодые годы и я. Подозрительно спрашивал народ, не крашу ли их я? Такие яро черные и блестящие, как уголь-антрацит. Невольно я подражал отцу. А подражать было за что.

Мама всегда воевала с отцом за выпивки. Но без ненависти, с какой-то особенной гордостью всегда рассказывала о том, чего я не мог знать и видеть, когда меня еще не было на свете, и когда жил на Севере. Судьба меня вела по кругам адовым труда и познания, порой, так лукаво близко с отцовским пройденным путём и его замечательным опытом, что я диву давался: откуда во мне это?

Женился отец молчуном, молчуном увез маму в Таёжное на рудник «мыть моноцит», работал шурфовщиком в Саянах в Аскизском районе на Тёе. По тайге протаскал маму всю молодость, пока не родилась сестра. Маме можно поклониться земно за её верность отцу и терпение, за веру в него. Отец как-то, уже, будучи стариком, сознался: «…любил я твою мать всю жизнь, жалел. Вера её в меня помогала и шурфы бить, и обозы по тайге водить…»

— Драчливее твоего отца парня в деревне не было, — сокрушалась мама. — На праздник, было, хоть в новое его не одевай: никому не уступит. На шурфовке — всегда в передовиках ходил, и на гулянке первый. Ворот в зубы зверем схватит, тут уж его берегись. В клочья рубаху на нем изорвут, но не поддастся, отметелит любого. Я за отцом твоим — на гулянках — за себя не боялась…

Жена мне первые годы полуверы вязала. До первой драки. Всё «правду искал» и утверждал кулаками. А ведь понятия не имел тогда, что отец таким же «кулачным правдоискателем» в молодости был. Уехал из родительского дома учиться в Томск после восьмого класса. Улица и общежитие воспитывали. Однажды в отделение милиции меня забрали из общежития. «Думаем, кто там, в общаге погоду наводит?! — удивился старшина. — А тут и смотреть не на что». Да так ребром ладони по шее врезал без жалости, что запомнил я этот «урок» на всю жизнь. Росточка я был незавидного в юношеских своих годах. Тяжелый физический труд на Севере и подтянул к взрослой силе.

Порою мне мнится, что без отца рядом я и дня не жил. Его присутствие ощущалось знанием, что при любых обстоятельствах отец всегда поможет. Чему ему меня было учить? Жизнь в среде настоящих людей и мужчин всему научила. Сам уже родитель взрослых детей. Но взгляд его удивительных

глаз возникал мгновенно в сознании так ярко и явственно, когда подходил в каких-то делах край, что совестно перед отцом становилось: и за бесшабашные молодецкие пьянки, и за обездоленных из-за моего «писательства» детей. Но хотел я того или нет, однажды, ясно поняв и поверив в свое дело, которое я делаю не час, не два, а теперь уже всю жизнь, судьба властно выдернула меня из намеченного мною круга.

Мое ремесло без крепкого образования не осилить. Отец сказал: «Учись, сынок, поможем с матерью». Не эти бы его слова, не его уверенность, что и это «дело» я освою добросовестно, не стал бы я биться три года подряд лбом в двери Литературного института. Теперь это очевидно: без поддержки отца — не пошел бы и по пути писательства. И не одна мне ведома творческая судьба, которая оборвалась на взлете без любви родителя, без его веры в своё чадо.

Вторым таким «Родителем» для меня стал в институте мой руководитель семинара прозы, профессор Михаил Петрович Лобанов. Человек удивительно похожий на родного моего отца. Не внешностью — глазами, мужественной сдержанностью, пониманием и любовью человека и к человеку. И все сердечные слова, сказанные об отце, в равной степени можно отнести и к Михаилу Петровичу. Редко так бывает. Но бывает.

Умирал отец тихо, никого не беспокоя своей адской болью. По ночам скрипел зубами, ворочался, не спал, смотрел пристально на светлое пятно на потолке — от фонаря с улицы. Апрель завершался, и необходимо было улетать на Индигирку. Билет на самолёт куплен, но покоя душа не знала. Отец бодрился, прожил он после операции два года. Я ночевал в его комнате на полу и тоже не спал по ночам. Молчали. Он тихо радовался.

— Теперь, сынок, я за тебя спокоен. — Хрипловато тянул он задумчиво слова. — Я — не смог тебе помочь, добрые люди помогли, квартиру тебе обеспечили. — Я понимал его. Молчали. Его мужские руки перевернули за долгую жизнь «земной шар», если весь уголь, какой он перекидал в топку, да мешки, которые проехались на его плечах сложить вместе — «по весу», уточнял отец. Великий труженик, он на копеешные заработки работяги, бережливостью мамы все-таки достиг в жизни, чего хотел. А хотел он немного. Бабушка рассказывала, что «Коля мечтал в подростках жить в городе, заработать на мотоцикл, построить свой дом». Дом отец построил не один, мотоцикл у нас появился, когда я пошел в первый класс.

Поездили они с мамой достаточно: жили в Кривом Роге, на Северном Кавказе в Невинномысске. Но неизменно возвращались в родные края, пока отец не остепенился, и не вошли они новосёлами в кооперативную квартиру. Отец страдал, когда звал меня с Севера домой. Ехать было к кому, но жить в двухкомнатной квартире родителей табором не получалось. Я и не ехал. Развал страны сделал переезд на родину вообще немыслимым. Безденежье было и там, хоть все разрушалось не так заметно. И благодарность отца «добрым людям» была не просто словами, а его выстраданной болью и облегчением от этой боли.

За пару лет до этого разговора с отцом, случилось в феврале на Индигирке вот что:

— «Валера, я знаю, что тебе тяжело. Приходи, потолкуем. Я тебе помогу». — Телефонный звонок этого человека был для меня нежданным и неожиданным. Мы даже не знакомы, только на расстоянии. Звал «потолковать» — Клейменов Николай Николаевич, председатель старательской артели, богатейшей в Якутии на Индигирке, известный среди золотодобытчиков не менее Владимира Туманова (друга Владимира Высоцкого).

Начался 92-й год лютыми оймяконскими морозами. Морозный пар над долиной Индигирки между высоких гор стоял такой густой, что в пяти шагах уже ничего не различишь. Рано утром пик температуры до шестидесяти: холод прошивает овчину полушубка до костей, дышать нечем от кислородного голодания среди гор.