Глаз тигра
Шрифт:
Несчастный плотник и его сыновья были вынуждены сопровождать груз. Субахдар вспоминал, что как только дорога вошла в густой лес, полковник спешился и отвел троих ремесленников за деревья. Раздалось шесть пистолетных выстрелов, и полковник вернулся один.
Я оторвался от чтения, чтобы на минуту поразмышлять о характере галантного полковника. Мне очень хотелось его представить Мэнни Резнику, так много было у них общего. Эта мысль вызвала у меня улыбку, и я снова погрузился в чтение.
Конвой достиг Аллахабада на шестнадцатый день, и полковник воспользовался своим положением, чтобы его груз, под видом срочного, был погружен на поезд, идущий в Бомбей. После этого, он со своей небольшой командой вернулся в Дели. Спустя шесть месяцев капитан Лонг,
Суд, происходивший в Бомбее, стал знаменитым процессом, и о нем много писали как в самой Индии, так и в метрополии. Тем не менее, слабым местом обвинения было то, что украденное не было обнаружено, а мертвые хранили молчание.
Полковника оправдали, но вследствие скандала, он был вынужден уйти в отставку и вернуться в Лондон. Если ему и удалось прихватить с собой «Великий Могол» и золотой трон, то описания его дальнейшей судьбы свидетельствуют об обратном. Богатым он не стал. Вместе с небезызвестной в городе особой, он открыл игральный дом на Бейсуотер-роуд, который вскоре получил дурную репутацию.
Полковник сэр Роджер Гудчайлд умер в 1871 году, по-видимому, от третичного сифилиса, который он приобрел еще во время славной карьеры в Индии. Его смерть заставила вновь заговорить о сказочном троне, но вскоре слухи прекратились, ввиду отсутствия доказательств, и лишь иногда шепотом передавались от одного игрока к другому.
Видимо, это рассказ следовало озаглавить «Сокровища, которых никогда не было».
– А вот и были, – подумал я счастливо. – Были и есть, – и я принялся еще раз перечитывать начало, делая на этот раз подробные заметки для Шерри Норт.
Она ждала меня, когда я вернулся, сидя в задумчивости в кресле у окна, но как только я вошел, кинулась ко мне.
– Где ты пропадал? – потребовала она ответа. – Я сижу уже целый вечер, сгорая от любопытства.
– Ты не поверишь своим ушам, – сказал я и подумал, что она готова на меня наброситься.
– Харри Флетчер, даю тебе десять секунд, чтобы ты кончил свои пустые вводные речи и изложил самую суть – иначе я выцарапаю тебе глаза!
Мы проговорили далеко за полночь, и к тому времени пол был покрыт разбросанными листами бумаг, по которым мы ползали на четвереньках. Здесь была навигационная карта архипелага Сент-Мери, копии изображений «Света Зари», заметки, которые я сделал на основании описания кораблекрушения, и те, что принес из читального зала Британского Музея.
Я достал свою походную фляжку и мы пили «Чивас Регал» из пластикового стаканчика крышки, споря и обсуждая наши планы. Мы пытались угадать, в какой части судна были сложены пять ящиков, размышляя, как оно разбилось о риф; какая часть была затянута приливом в пролом, а какая свалилась с внешней стороны рифа в морскую пучину. Я сделал наброски дюжины возможностей и начал составлять список необходимого для экспедиции оборудования, к которому постоянно что-то приписывал, по мере того, как что-то новое приходило мне на ум, или что-то предлагалось Шерри.
Я совсем позабыл, что она должна быть отличной аквалангисткой, но она тут же в разговоре об этом напомнила. Я понимал, что она не будет праздной пассажиркой в моей экспедиции, и мои чувства к ней пополнились профессиональным уважением. Воодушевленное настроение смешалось с чувством товарищества, усиленное физическим тяготением нас обоих друг к другу.
На бледных щеках Шерри от волнения выступил румянец, и мы плечом к плечу, ползали на коленях по ковру. Она повернулась ко мне что-то сказать. Она смеялась, и в ее синих глазах плясали огоньки, всего в нескольких дюймах от моих.
И вдруг оказалось, что все золотые троны и легендарные алмазы должны дождаться своей очереди. Мы оба узнали это мгновение и, не стесняясь своих чувств, повернулись друг к другу. Нас охватила лихорадка
Когда, наконец, я поднял ее и отнес в постель, где наши тела слились еще раз под мягким одеялом, я осознал, что все мои многочисленные предшествующие любовные упражнения были сущей ерундой. То, что я только что пережил, было выше простого удовлетворения плоти – это был праздник духа. Если это не было любовью, то нечто самое близкое к ней, из того, что мне было известно.
Мой голос звучал глухо и нетвердо, когда я попытался объяснить ей это. Она лежала тихо, прижавшись к моей груди и слушая слова, которые я ни разу не говорил никакой другой женщине. Она крепко сжала меня, когда я кончил говорить – это был недвусмысленный приказ продолжать. По-моему, я еще продолжал говорить, когда мы оба уже спали.
С высоты Сент-Мери напоминает причудливую рыбу из бездны океанских глубин – широкое, уродливое, с короткими плавниками тело, странный хвост и огромный рот, несоразмерный с остальным туловищем. Рот – это Грэнд-Харбор, порт и город, примостившиеся вдоль челюстей. Железные крыши вспыхивали подобно сигнальным огням среди зеленого полога растительности. Самолет описал над островом дугу, и взгляду пассажиров предстала панорама ослепительно белых пляжей и такого прозрачного моря, что каждая деталь рифа и глубин превращались при взгляде с такой высоты в огромное сюрреалистское полотно.
Шерри прижалась лицом к иллюминатору и восторженно вскрикивала, когда лайнер начал снижаться над плантациями ананасов, где женщины на минуту оторвались от работы, чтобы взглянуть вверх на нас.
Наконец, самолет коснулся земли и покатил к крохотному зданию аэровокзала, вывеска на котором извещала: «Остров Сент-Мери – жемчужина Индийского Океана». Под вывеской стояли еще две, не менее драгоценные жемчужины.
Я дал Чабби телеграмму, и он встречал меня вместе с Анджело. Анджело бросился к барьеру, чтобы обнять меня и вырвать у меня из рук чемодан. Я представил ему Шерри. Манеры Анджело тотчас изменились до неузнаваемости. Здесь на острове из всех признаков красоты выше всех ценится лишь один. У девушки могут быть кривые зубы или косые глаза, но если у нее светлая кожа, то у нее отбоя не будет от ухажеров. Светлая или, как здесь говорили, ясная кожа могла быть усыпанной угрями, но ценился именно ее оттенок, а Шерри была обладательницей самой светлой кожи, какую когда-либо видели на острове.
Анджело таращил глаза в каком-то ступоре, пока она пожимала ему руку. Затем он, стряхнул оцепенение, отдал мне назад мою сумку и взял другую, из рук Шерри. Как верный пес, он следовал за ней на расстоянии нескольких шагов, в благоговении не спуская с нее глаз. Он расплывался в своей знаменитой улыбке всякий раз, когда она бросала взгляд в его сторону. С первых же мгновений он превратился в ее раба.
Чабби прошествовал вперед, чтобы встретить нас. Он был полон чувства собственного достоинства, громадный и вечный, как утес из темного гранита. На лице его была гримаса недовольства, более выразительная, чем когда-либо. Он взял мою руку в свою огромную сильную ладонь и пробормотал нечто, что должно было означать приветствие по случаю моего возвращения. Он посмотрел на Шерри, и она слегка поежилась под его сердитым взглядом. Однако внезапно произошло нечто, не виданное мною ранее. Чабби приподнял с головы потрепанную морскими ветрами фуражку, явив миру свою сверкающую лысину в этом доселе невиданном порыве галантности, и улыбнулся так широко, что обнажились розовые пластмассовые десны его вставной челюсти. Он оттолкнул Анджело в сторону, когда тот приостановился отдохнуть и поставил чемоданы, схватив по одному в каждую руку и повел Шерри к пикапу. Анджело преданно следовал за ней, а я плелся в самом хвосте, сгибаясь под тяжестью моего багажа. Но было совершенно очевидно, что команда одобрила мой выбор, хотя бы в этот раз.