Глаз бури
Шрифт:
– Наплевать на то! – вслух сказала Софи.
– На что наплевать? – изумился Туманов.
– На все! – отрезала Софи.
Туманов не знал, что на это сказать, тяжело мрачнел на глазах, и взглядом, уже знакомым Софи, искал спасительную бутылку. Бутылки не было.
– И как же ты так живешь, милая… а?
– Да вот так и живу, – буркнула сквозь зубы Лаура, отворачиваясь.
Хотя полагалось бы сказать что-нибудь жалостливое, улыбнуться умильно, возвести к небу голубые глазки. Лаура это умела; причем – искренне, практически не притворяясь. Ей ведь и впрямь очень жалко бывало себя, и маменьку, и братиков. И к этим разнообразным господам, что делили с нею темно-розовое атласное одеяло в маленькой комнатке, тяжело пропахшей лавандой, – почти ко всем – ей нравилось относиться тепло, можно сказать, по-матерински. Бедненькие: дома их толком не ласкают, вот сюда и тянутся. Почти никто из них не бывал ей противен… вот как этот, нынешний.
И вроде что в нем
Нет, существовали, конечно, и другие мужчины – в романах, которые Лаура поглощала, когда оставалась одна и превращалась в Грушеньку. Свою тесную комнатку она заливала лавандой, чтобы отбить невыводимый запах пота. Притаскивала из кухни тарелку сладостей – мосье Жак, добрая душа, всегда давал чего захочешь, – усаживалась в кресло, закутавшись в шаль, а зимой, когда бывало холодно, и в то же темно-розовое одеяло. И – давай лихорадочно шелестеть страницами да сыпать, не глядя, в рот засахаренные орешки. Вот так она проглотила нынешней зимой «Сибирскую любовь». Все глаза проплакала из-за Машеньки да Веры. Софи, которая в романе чуть не больше всех пострадала, Грушеньке почему-то жалко не было. Теперь, поглядев на нее живую, она поняла – почему. Такой все нипочем! И Серж ей вовсе не был нужен, и правильно, что он не ей достался. Ах, Серж…
Еще совсем недавно Грушенька, вцепившись пальцами в облезлые подлокотники кресла, мечтала, как жила бы с таким Сержем в самой что ни на есть глухой тайге. Он да она в маленькой избушке, а вокруг снега нетронутые. Как Вера с инженером своим… ох, и как она могла этого страшенного полюбить?! Наверняка и не любила – это она, Софья Павловна, все про нее придумала! Это ей самой такие нравятся – навроде хозяина, господина Туманова!
Перед хозяином Грушенька испытывала тяжелый суеверный страх, переходящий в панику, когда от нее что-то для него требовалось. Слава Богу, последнее случалось не часто. В постели она ему, кажется, не угодила (ясное дело, как угодишь, когда овечьим хвостом трясешься!); убить он ее за это не убил, но и не звал больше. И хорошо, и не надо. Она была вполне довольна жизнью – до самых недавних пор. До того, как съездила с письмецом к Софье Павловне.
– …Неужто ж другого выхода не было?
Лаура со вздохом покосилась на клиента. Юнец, выглядевший лишь немногим старше ее самой, смотрел на нее, сочувственно моргая, зябко кутался в одеяло. И что, в самом деле, пристал? Обычно на эту тему – «как ты, бедная, дошла до жизни такой», – любили беседовать пожилые рыхлые дядьки, которых Лаура про себя называла барсуками. У тех сочувствие выходило натурально и весомо: рублей на пять, а то и на десять, не говоря уж о разных приятных презентах, без каковых уважающий себя барсук и двери к шляпнице не отворял. Этот же, небось, едва-едва наскреб на то, чтобы заплатить Прасковье Тарасовне. Лаура, болезненно морщась, попыталась представить на его месте кого-то другого… нет, нет, только не Григория Павловича, только не здесь! Ее бросило в дрожь.
Боже святый. Вот уж который раз ей казалось, что он, Григорий Павлович… Гриша (сам ведь сказал, чтоб так звала!)… что он – здесь. Входит, смотрит, узнает… Ох! Такое – страшней самого страшного сна.
В общем-то Лаура никоим образом не предполагала, что этот страшный сон способен сбыться. Да, все мужчины одинаковы, и любой из них мог зайти в Дом Туманова. Но Гриша… в том-то и дело, что он – не отсюда! Не из этой жизни. Софья Павловна Домогатская, Господь ей судья, придумала чудный сказочный мир, в который Грушеньке удалось заглянуть одним глазком. И его, Гришу – придумала тоже. Как это ей удалось? Вот ведь счастливица! И сама-то своего счастья нисколечко не понимает. Когда Грушенька вспоминала, как Софья Павловна смотрела на нее и Гришу – там, в своем бедном учительском доме, – ее охватывали тоска и злоба. Ясное дело, ей, продажной девке, в этот сказочный мир хода нет. Сунешься – тут же выбросят, а то и раздавят не глядя, с брезгливой гримасой, будто мокрицу какую. Может, и правильно, может, она того и стоит. И нечего вспоминать и терзаться. И книжки все эти лучше спалить или в мусор выкинуть.
Она была полна именно такой злобной решимости – не вспоминать, не думать! – когда шла по коридору мимо тумановских покоев. Надобность, по которой она там оказалась, потом выскочила из головы разом и навсегда; но она определенно была, эта надобность, ибо просто так Лаура не подошла бы к хозяйским дверям и на пушечный выстрел. Так вот, она шла, и вдруг впереди послышались голоса, и… Грушенька охнула, сбившись с шага.
Он! Хочешь верь, хочешь не верь глазам – точно, он! Кто-то там был еще – она не заметила, видела только его, Гришу: тонкая легкая фигура, стремительные жесты, летящая волна волос над узким лицом. Откуда, как?! Она в ужасе метнулась за угол. Кажется, не заметил… Переведя дыхание, стала соображать.
Волнистое стекло отразило бесцветную мордочку мелкого зверька, самым ярким пятном на которой были синяки под глазами. Грушенька болезненно поморщилась, давя желание немедленно схватить помаду и румяна. Свернула волосы в узел, воткнула в них самый простой гребешок. Пуховый платок на голову… салоп… вот хорошо, что салоп-то – маменькин, бурый, без всякой там бахромы и шитья… И, едва соображая, что делает, побежала вон из комнаты, к черной лестнице и на улицу.
Нельзя сказать, что у нее совсем уж не было никакого плана. План был, простой, как чих: дождаться, пока Гриша выйдет от Туманова, потихоньку пойти за ним – и встретиться будто бы случайно. Сей план полностью противоречил тому, что она твердила себе все эти дни после поездки в Калищи: не лезь, не мечтай, это не для тебя! Теперь, спрятавшись за угловой тумбой ограды, среди мокрых веток сирени, на которых кое-где еще дрожали чудом удержавшиеся неживые серо-зеленые листья, – она держала в голове совсем другие мысли.
«Ну, и что, что падшая? Я разве по своей воле? Я б, может, тоже хотела как все, по-нормальному… А куда денешься, если зарабатывать надо было? А Петр Игнатьевич сперва: «Ой, золотые ручки, мастерицей поставлю!», – а как жена-то узнала, выгнал и спасибо не сказал. И – все, головой вниз в Неву… Если б не Анна Сергеевна, тем бы и кончилось. Как она говорила: стыдно себя стыдиться…ты несешь радость… А на Ариадне-то ведь женился этот барсук да и увез в Ревель…»
Гриша появился у ворот почти сразу, как только Грушенька заняла свой наблюдательный пост. И с ним еще двое – теперь-то она разглядела: один молодой, в шинели, тоже, видать, студент; и барышня. На эту барышню она бросила, вздрогнув, быстрый ревнивый взгляд: так себе барышня, хоть и сразу видно, что дворянка; а уж одета прямо-таки по-нищенски! Это что ж, Грише такое нравится? Тогда и бордовое платье не подойдет. Придется у Татьяны попросить… взамен дать ей свое что-нибудь, она рада будет…
Трое остановились у парадного, будто ждали кого-то. Тут же стало ясно – кого: в дверях появилась Софья Павловна! Грушенька ее сразу узнала; и, к собственному удивлению, не почувствовала никакой злости.
Софи, эта сильная, умная, безжалостная аристократка, создательница сказочных миров, показалась ей вдруг такой же маленькой и жалкой, как и она сама. Вот – что-то резко доказывает брату, который тянет ее, пытается увести подальше от этого дома… куда там! Она уже вся – здесь, уже – тумановская добыча. Не первая и не последняя. В какой-то момент Грушенька захотела даже – выскочить, помочь Грише… но Софи уже скрылась за тяжелой дверью, и Грушенька отступила, глубже забираясь в мокрые заросли, растерянная от внезапно пришедшей в голову дикой мысли: а точно ли Софи – жертва Туманова? Может – наоборот? Или…
Словом, когда она выбралась таки из кустов и приступила к выполнению своего плана, ей уже было всех отчаянно жалко: Софи, Туманова, Гришу и себя, разумеется. Жалость – привычное чувство, уютное, сил от нее сразу добавилось. Глянув, как троица грузится на извозчика, Грушенька поспешила за угол – искать транспорт для себя.
– Вон за той пролеткой, – выдохнула, торопливо подбирая тяжелый подол салопа, – только потихоньку, чтоб не заметили…
– Матка, никак, за отцом следить отправила? – бросил через плечо невозмутимый «ванька», дожидаясь, пока пассажирка устроится. – Это она зря, грех это. Хозяину свобода надобна… – легко взмахнул поводьями, лошадь, свесив мокрую гриву, нехотя двинулась вперед. Ой, грех, вздохнула, соглашаясь, Грушенька и перекрестилась украдкой.