Глаз бури
Шрифт:
– Ах, не говорите. Я знаю все про Ефима. Наверняка это Ряжский втянул его в какие-нибудь биржевые авантюры… А мне потом придется оплачивать векселя. Разумеется, мне не жаль денег на его прихоти – но до определенных пределов! К тому же теперь, когда обстоятельства изменились… А ведь они изменились? Я правильно понимаю, Густав Карлович?
Елена Францевна, не торопясь, повернула голову и уставилась на Кусмауля – очень пристально, глаза ее совершенно перестали косить. Густав Карлович чуть заметно улыбнулся, представив, как теряется и цепенеет под эдаким взглядом баронессина
– Видимо, мне стоило быть с вами более откровенной, – помедлив, произнесла баронесса негромким ровным голосом, – я раздразнила ваше профессиональное любопытство, не так ли?
– Боюсь, что так, – Густав Карлович счел нужным издать легкий покаянный вздох, – впрочем, дело даже не в этом. Без выяснения всех обстоятельств мне было бы сложно выполнить ваше поручение. Разумеется, вы можете быть уверены в моем абсолютном молчании.
– О, я надеюсь, вы не станете о нем жалеть.
Не стану, кротко подумал Кусмауль, никоим образом не стану – если хватит на домик в Сестрорецке. Впрочем, добавит еще Михаил Ефимович…
– Сам по себе факт не содержит, полагаю, ничего предосудительного, – продолжала Елена Францевна тем же безжизненным тоном, впрочем, губы ее уже складывались в привычную светскую улыбку, – особенно за давностью лет. Но, увы. Русская публика с легкостью оправдывает подобные вещи… исключительно в романах. К тому же существуют некоторые сопутствующие обстоятельства…
Она умолкла. Густав Карлович тоже не стал ничего говорить. Обстоятельства, о которых она упомянула, были нехороши. Очень, очень нехороши – что для русской публики, что для немецкой. А уж для того, кого напрямую касались!..
– Вот о них мы с вами забудем раз и навсегда, – баронесса вновь помолчала, до тех пор, пока не дождалась подтверждающего жеста: мол, непременно забудем. – Я, хочу вам сказать, уже составила новое завещание. Вернее, почти. Осталось вписать имя.
– Имя!..
– Да, имя. Вы ведь назовете мне имя, не так ли?
– Полагаю, что назову.
– Погодите.
Она легко вскинула руку, будто хотела остановить его на полуслове. Впрочем, он и не собирался еще называть никаких имен, а только начал расстегивать папку.
– Я хочу проверить, – сказала Елена Францевна, глядя теперь не на следователя, а снова – куда-то в пространство. Взгляд потерял четкость, и прозрачные глаза стали похожи на бледные газовые фонари, напрасно зажженные в белую ночь.
– Я знаю, у вас есть твердые доказательства. У меня – нет. Только ощущения. Но я почти не сомневаюсь… – она повела плечами, будто ей вдруг стало холодно от свежего ветра, летящего с Невы. – На том рождественском маскараде я почувствовала это впервые… впервые с тех пор, как потеряла Ники. Вы вряд ли поймете, Густав Карлович… Есть люди, которым противопоказано одиночество. И которые не чувствуют себя одиноко лишь с очень, очень немногими. Однако, довольно, – она поморщилась и, переведя взгляд на Кусмауля, спросила коротко, по-деловому:
– Скажите, я верно догадалась: это – Михаил Туманов?
Глава 35
В которой
Всегда румяная Даша нервно потирала пальцами серо-бледные щеки и казалась похудевшей. Во всяком случае, обширное, вполне нелепое платье с васильками по корсажу висело на ней, как на плечиках в гардеробе, словно внезапно стало велико по размеру.
– Софья Павловна! Софья Павловна! Послушайте! – придушенным шепотом позвала шляпница.
Софи стояла посреди зала малого ресторана и, задрав голову, беседовала с Иннокентием Порфирьевичем о потребном сюжете для фрески на потолке. К моменту появления шляпницы ей как раз удалось убедить управляющего, что богоугодная тема в ресторане игорного дома вряд ли окажется уместной, вовсе не будет настраивать посетителей на умиротворяющий лад, и, наоборот, в чем-то и кому-то может показаться даже кощунственной. Выполнив таким образом задание Туманова, который отчаялся говорить со своим управляющим на эту тему, Софи оглянулась. Дашка торчала из дверей и энергично махала ей рукой. Ветер от машущей руки долетел до лица Софи.
– Даша? – удивилась Софи, а Иннокентий Порфирьевич скорчил неодобрительную гримасу, так как не одобрял появления шляпниц в заведении в неурочное время. Впрочем, он, разумеется, их вообще не одобрял, но… Жалованье в Доме Туманова было достаточно высоко, чтобы слабый и грешный по своей природе человек мог закрывать глаза на некоторые, увы, неизбежные проявления общественного зла…
– Что случилось, Даша? Отчего ты меня звала? – спросила Софи, проследовав вслед за шляпницей в одно из небольших, незаметных с первого взгляда помещений, которыми изобиловал и славился Дом Туманова. Посреди комнатки стоял простой, выскобленный до белизны стол и два стула к нему. На столе кто-то просыпал из бумажного пакета белый порошок, по виду – крахмал. По стенам высились полки. На полках стопками лежало белье.
– Лизавету убили! – прошептала Дашка, задрожала нижней губой, но не заплакала, а только еще более посерела.
– Кто? Когда? Откуда ты знаешь? – сообразив, о ком идет речь, и отчего-то обозлившись, быстро спросила Софи.
Лизавета со своим неудержимым стремлением заработать деньги и вырваться из наемной бедности в иной слой – слой хозяев, ходила по краю, в этом у Софи не было сомнений. Но – убивать?! Что ж это такое?!
– Вчера вечером ее зарезали. Кто – если б знать! А я… я на опознание ездила! Вот жуть-то! – Дашка обхватила руками сдобные плечи и затряслась в ознобе.
– Почему ж ты? – удивилась Софи.
– Родственников-то у нее нет, а Кузьму, жениха, сразу не сыскали, – объяснила Дашка, отводя взгляд.
– Но ведь и здесь, – настаивала Софи. – Здесь, в Доме, она не с тобой накоротке была, а с Лаурой… Почему ж?…
– Лаурка как раз сегодня с утра в Лугу, к родным уехала. Нету ее… Жуть-то какая, Софья Павловна! А?! Что ж деется?! – Даше явно хотелось по-народному повыть, и тем хотя бы частично снять испытываемое ею напряжение, но она смущалась Софи.