Глас народа
Шрифт:
Геннадий ничего не ответил. Она озабоченно оглядела накрытый стол, всплеснула руками и побежала на кухню — в духовке поджаривался и румянился гусь. Вернувшись, назидательно бросила:
— Нельзя разговоры разговаривать, когда готовишь. Еще осрамишься.
Геннадий буркнул:
— Сходи, позови его.
— Кого позвать-то?
— Да брось придуриваться, — сказал Геннадий. — Скажи, пусть придет. Встретим все вместе. Как положено. Он здесь бывал, дорогу знает.
Вера Сергеевна спросила:
— Ты
— А не гадай. Нечего особо придумывать. Встретим втроем. Хоть — по-людски. И по-соседски. Поди, скажи ему.
Он ей и впрямь не мог объяснить, зачем ему понадобился Жолудев. Допустим, что был тут и интерес к этому странному человеку, который живет, как бирюк в лесу, не с кем перекинуться словом и чокнуться в новогоднюю ночь. Посмотришь, ничего в нем особенного, и несуразен и неуклюж, а вот же сумел подобрать ключи к серьезной и порядочной женщине. За что-то она его пожалела.
Вера Сергеевна заволновалась, но быстро овладела собой, зарделась, бормотнула:
— Как хочешь.
Когда прозвенел дверной звонок, Жолудев испытал потрясение: кому на свете он мог понадобиться в этот последний декабрьский вечер? Наверняка случилась беда. Может быть, даже и катастрофа. Увидев смятенную Веру Сергеевну, он поначалу решил, что бредит. Но нет, это было ее растерянное, усталое, родное лицо.
Потом прошептал:
— Ничего ужасного?
Она спросила:
— У вас — озноб?
— Если и есть, то самую малость.
Вера Сергеевна сказала:
— Геннадий просит вас к нам зайти. Встретить Новый год с нами вместе.
Жолудев ничего не понял:
— Вы думаете, это будет удобно?
Она вздохнула:
— Сама не знаю. Но он приглашает вас. Приходите.
Жолудев тихо проговорил:
— Если вам хочется, я приду. Очень соскучился.
— И я, — сказала она. — Все время думаю. И вашего голоса не хватает. Скажите что-нибудь.
Он оглянулся и быстро поцеловал ее руку. Признался:
— Плохо без вас мне, Верочка.
Она взлохматила его волосы.
— Так обязательно приходите. Только не спорьте с ним. Бесполезно.
— Зачем же? — чуть слышно откликнулся Жолудев. — Я просто буду на вас смотреть.
Машина Ольги резко свернула в замоскворецкий переулок. После сиянья центральных улиц и фейерверочной пляски красок здесь было и тише и темнее. Несколько незанавешенных окон и скупо освещенных подъездов, казалось, нехотя проливали на желто-коричневую наледь милостыню редких огней.
И только в самом конце квартала под тормозившие колеса брызнула щедрая струя яркого золотого света.
— Финиш, — подытожила Ольга.
Остановились у старого здания, перестроенного под особняк. Громадные дубовые двери, расцвеченные двумя фонарями, высились, как крепостные
Ольга вручила ключи от машины двум молчаливым молодцам, которые занялись парковкой. Вошли в уютный лиловый холл. Девушка скинула белую шубку и ободряюще улыбнулась.
Лецкий с интересом спросил:
— Как вас отец одну отпускает?
Она помрачнела.
— Иначе — сбегу. Мое единственное условие. Зато — железное, непререкаемое. Нигде, никогда — никакого контроля.
И неожиданно рассмеялась:
— В заложницы нипочем не дамся. В наложницы — это как фишка ляжет. Кроме того, не выношу наших отечественных бодигардов. Нет голливудской поволоки и скрытого мужественного лиризма. Свиной загривок. Железный ежик. Осоловелый бараний глаз. Нет. Обойдусь. Своими средствами.
— А безопасность?
— Что будет, то будет.
Вошли в овальный в гирляндах зал. Свет был заботливо приглушен. Лепнина поблескивала золотом. Лецкому бросились в глаза темно-коричневые стены, темные кожаные диваны. Много сафьяна и много бархата. Впрочем, декор гляделся сдержанно. У небольшой полукруглой сцены стояли две ели в серебряной пудре. Висели нарядные яркие шарики.
Зал был неполон. Странное дело. Лецкий невольно вспомнил о людях, которые теснились у врат.
— Народу негусто, — сказал он Оле. — Хозяева часом не прогорят?
Она усмехнулась.
— Не переживайте. Они уже свое получили.
Поднялись на второй этаж. Их ожидал накрытый стол. Он был внушителен и просторен. Мерцали свечи. Лецкий спросил:
— Кого-нибудь ждете?
— Мы будем вдвоем. Разочарованы?
— Нет, обрадован. Впрочем, вы это сами знаете.
«Не нужно вопросов, — сказал он себе. — А также — разнообразных скольжений. Сиди за безразмерным столом без удивлений и без реакций и развлекай свою египтянку. Может быть, мумия оживет. Все прочее — не твоя кручина».
Второй этаж был на роли вип-зоны. Высокая рыжая русалка с великолепной голой спиной внимательно оглядела Лецкого.
Ольга насмешливо уронила:
— Похоже, вы привлекли внимание. А может быть, произвели впечатление.
Лецкий пожал плечами:
— Кто это?
Она отозвалась:
— Светская шавочка. Будь здесь Валентина Михайловна, сказала бы: советская шавочка.
Лецкий покачал головой:
— Для этого она слишком юна. Барышне — двадцать три от силы.
— Это неважно, — сказала Ольга. — Гунинская жена, хоть и злюка, но востроглаза: все так и есть. Вирус живущий и сильнодействующий. Передается, как эстафета. Все, кто родился в двадцатом веке, отравлены этой советской свинкой. Без исключения. Даже отец. Все — с отклонениями от нормы.