Гламур
Шрифт:
А вторая история про бывшую жену и новообретенную невесту одного столичного издателя.
Издатель любит говорить: «Жены — скоропортящийся товар». Обидные слова, но обычные.
Смысл он вкладывает в них забавный. И жена, и невеста издателя (обе) пишут любовные романы. Чрезвычайно плохие. Но это ведь совсем не важно. Важно, что очень разные.
Невеста всего несколько месяцев назад приехала покорять Москву из Торжка — с рукописью в руках и надеждой в глазах. Роман она написала «про красивую жизнь». Главную героиню зовут графиня Сирена дель Монтенегро. Дом у графини стоит в Венеции на берегу океана; на завтрак графине подают сок и крабовые палочки, лирический герой говорит красавице
А у супруги издателя книжки совсем другие, хотя еще недавно она была столь же чиста и непосредственна, как дева из Торжка. Но она уже повращалась в кругах, научилась молчать и тонко улыбаться, забыла про крабовые палочки. И пишет теперь про московские клубы, кокаин в дамских сумочках, трупы на пляжах Майами. В общем, поумнела. Выглядит дамой холодной, ничему решительно не удивляющейся — т. е. демонстрирует столичный шик.
А издатель говорит: «Ну и что мне приятнее — привести Лизку (невесту) первый раз в Венецию, чтоб она от счастья пищала, или тащиться в пенсионерский Майами с уже совершенно испорченной Дарьей? Ну что я могу поделать, если жены быстро портятся? Мне жизненной силы не хватает, живой жизни вокруг меня мало!»
Женская версия
«— Ну, что? Как тебе нравится наш храм праздности? — сказал князь, взяв Левина под руку. Пойдем пройдемся.
— Я и то хотел походить, посмотреть. Это интересно.
— Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой, чем тебе. Ты вот смотришь на этих старичков, и думаешь, что они так родились шлюпиками.
— Как шлюпиками?
— Ты вот и не знаешь этого названия. Это наш клубный термин. Знаешь, как яйца катают, так, когда много катают, то сделается шлюпик. Так и наш брат: ездишь-ездишь в клуб и сделаешься шлюпиком. Ты знаешь князя Чеченского? — спросил князь, и Левин видел по лицу, что он собирается рассказать что-то смешное.
— Нет, не знаю.
— Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, все равно. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш... ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «Ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «Вы третий». Да, брат, так-то!«
Вот это место из «Анны Карениной» я вспоминала всего неделю назад, на встрече с однокурсниками.
Конечно, куда как грустно оказаться на месте князя Чеченского и вдруг обнаружить, что ты шлюпик. Но нам пришлось пережить еще более сильное потрясение — мы поняли, что наши ровесники, наши мальчики стали папиками. Половина однокурсников пришла с молодыми женами и подругами (престижный предмет потребления), юные девицы толпились у зеркала, говорили на веселом птичьем языке. Одна сказала: «У моего сейчас оттычка шампанского не задастся». Что она имела в виду? Мы пытались пролезть к зеркалу сзади — пустая затея. Каждая из нас была накрашена и убрана как можно лучше, в багрец и золото были одеты наши телеса, но розовые девушки знали, что все зеркала мира принадлежат им. Из-за спин молодух, споря с сияющей юностью, вдруг вылезло и отразилось несколько овечье от злости, но гладкое личико первой красавицы нашего курса; мы несколько передохнули.
Первая красавица пришла с молодым другом (на десять лет младше, тридцать лет), но друг оказался несколько толстоват и ворчлив. Более того —
Ах, мирная наша, полуобеспеченная, почти беспечальная жизнь, что ж ты, подлая, сделала! Наших мальчиков превратила в папиков, а нам что оставила? Ровесники утекли меж пальцев, их больше нет в нашем времени, наших старцев похитили жадные молодые Сусанны. Кстати, не в этом ли разгадка удивительных десяти процентов «женских» неравных браков — мы лишены собственных мужчин, и следственно, вынуждены спускаться на поколение вниз. Тридцатилетние мужчины еще не так боятся, что «вокруг них мало живой жизни», им еще не так страшно жить, как нашим чудесным, веселым, успешным, победительным папикам.
У кошки четыре ноги
Монолог неизвестного отца
Денис Горелов
Семь сорок. Это не кабацкий стандарт, а время подъема. Разбудить ребенка. Еще раз разбудить ребенка, который, пописав, оказывается обратно под одеялом. Насыпать корм коту. Не наступить на кота, который в три месяца еще плохо уворачивается от сонных ног человека, последний раз встававшего в такую рань в день демобилизации из Красной армии. Это было давно, когда на Красной площади сел Руст. Кот рискует.
Проверить ингалятор. Проверить теплые штаны.
Отвести ребенка в школу, куда он сам не дойдет, потому что в его стране нет правил уличного движения. Нет, правила есть, толстые и красивые, но маленькая банда людей в погонах за очень маленькие деньги помогает большой банде людей за рулем делать вид, что их нет. В результате, как видно из сайта «Одноклассники.ру», в России не осталось классов, в которых кто-нибудь не погиб в ДТП. Отчего-то нет ни малейшего желания, чтоб эту статистику пополнил мальчик, вечно забывающий теплые штаны и ингалятор. Хоть он и законченный оболтус, и однажды я убью его сам. Право отца. Руки прочь.
Темно, сонно, скользко, холодно. Срочно обратно под одеяло.
Пожравший кот срывается с катушек. Бешеный тыгдым туда-сюда, цокот когтей. Относишь оскорбленного кота в ребенкину комнату. Падаешь спать. Вспоминаешь, что не отнес туда же котову сральню. Относишь сральню. Кот смотрит из кресла с недетской укоризной.
Двадцать минут не можешь заснуть.
Час не можешь заснуть. Надо сдавать заметку про фильм Бондарчука.
Можешь заснуть и просыпаешь светлое время суток. Надо забирать ребенка из школы. Надо бриться, потому что небритому не отдадут. Надо выпускать кота. Надо поливать бегонию. Надо чистить котову сральню.