Гитлер капут
Шрифт:
Мне бы в ответ промолчать, но я сгоряча брякнул: “Сами вы шутите! Про Климова Николая слышали?” И тут же прикусил губу: теперь они знали, кому рассказать о моем позоре. Растерявшись, я, к полной своей неожиданности, выдал им: “Знаете, сколько врагов он убил? Человек… сто!”
Про “сто человек” я, конечно, сказанул зря и потому приготовился выслушать очередную порцию насмешек, но неожиданно казаки посерьезнели.
“Значит, ты и есть Колькин хлопчик?” – спросил меня командир.
Я настороженно кивнул.
“Добрый воин, – уважительно
“А где он сейчас?” – подступил я к ним ближе.
Командир покачал головой: “Да кто ж тебе скажет? На передовой, как и все…”
Кто-то из бойцов протянул мне банку тушенки и краюху ржаного хлеба – настоящее богатство по тем временам! – я с радостью принял продукты. Второй день мы сидели на одной пшенке, и мать всякий раз во время еды корила себя за отданные отцу консервы и чай. С такими трофеями я мог не опасаться разгона за самовольную отлучку. Поблагодарив щедрого бойца и стараясь не глядеть в сторону снайперши, я стремглав бросился к дому.
Мать встретила меня слезами и упреками, но при виде продуктов смягчилась. По радио недавно сообщили: мост через Днестр захватили вражеские диверсанты, и Бендеры оказались зажатыми между рекой и вражеской армией. Мать вспомнила о знаменитой блокаде Ленинграда и до того расчувствовалась, что я тоже захлюпал носом.
“Бежать поздно, – причитала она, сжимая меня в объятиях. – Мы здесь в ловушке. Аукнутся мне эти митинги, и фотография на стенде, и муженек-защитник…”
“Не плачь, мамочка, – гладил я ее по голове, пытаясь успокоить. – Наши победят. Папа – добрый воин, настоящий казак!”
Мать словно током ударило: “Добрый?! Святая простота! Казак он, может, и настоящий, но где ты видел добрых казаков?”
Я тут же вспомнил расстрел снайперши и прикусил губу.
“Ему-то что! – с горечью проговорила мать. – Чуть жареным запахнет – ищи-свищи… А нам куда бежать? Румыны церемониться не станут – война есть война! Меня не станет – кому ты нужен, кровиночка моя родная?”
В памяти снова всплыло, как казаки “не церемонились” со снайпершей, и я зарыдал в тон матери.
“Ненавижу исполкомовских крыс! – сердито произнесла она сквозь слезы. – Подзуживали: выступи от имени интеллигенции, ты же умеешь красиво говорить! В глаза кололи: зря, что ли, твой портрет повесили? Набирай, Люба, очки – это же прямой путь в депутаты! Впиши свое имя в историю борьбы за нашу независимость…”
Хотя я и не понимал значения мудреных материных слов, но основное до меня дошло: она боялась, что выступления на митингах добром не кончатся, и виновато в этом подлое начальство. Я вспомнил: отец их никогда не жаловал. Быть может, после того как и она в них разочаровалась, родители помирятся?
“В такое время на трибуну вылезла! – продолжала мать. – Пушкина читала пьяной казачне! Сидела б тихо-смирно, молчала в тряпочку, так нет же – в депутаты захотелось! Где эти негодяи? Давно уже в Тирасполе! Чуть жареным запахнет, они и дальше побегут с твоим папашей… А нам –
Увы, она не собиралась идти на мировую с отцом… Более того, как только разговор коснулся его, мать перестала плакать, и в голосе ее появилась та же твердость, с какой на митингах она клеймила происки врагов.
“Румыны и меня убьют?” – спросил я с замиранием сердца, представив себя на коленях со связанными руками и ногами.
“Не дам! – мать стиснула меня так крепко, что я едва не задохнулся. – Как только стихнет, сходим в церковь. Я объясню попам: ребенок – уникальный, будущая мировая знаменитость. Захватим скрипку, грамоты твои, дневник… Обязаны спасти! Пусть в хор тебя пристроят или еще куда…”
Я изумился: “В церковь? Мы же не верим в бога!”
Мать раздраженно повела плечами: “Какая разница? Скажем: сын казака, героя двух войн…”
В голове у меня все смешалось. В школе мать руководила кружком “Юный атеист”, регулярно выступала с лекциями против церкви и даже писала на тему религии статьи – на стене до сих пор висят вырезки. Но и это еще не все: от слова “казак” ее просто воротило, к боевым заслугам отца она всегда относилась прохладно, а его нательный крестик называла “позорным пережитком прошлого”. И как же теперь понимать ее слова?
Видя мое замешательство, мать объяснила: “Я ведь не заставляю тебя верить в бога. Сейчас главное – спастись. Тебе же не трудно прикинуться верующим? Бывают такие ситуации, когда небольшая ложь оправдана…”
Я нерешительно кивнул, а мать поспешила добавить: “Главное, чтобы лжи не было между нами. Мама – это святое! Слушайся меня и вырастешь человеком!”
Я опять кивнул, теперь более решительно.
“И никогда ничего от меня не утаивай, чтобы ни случилось!” – проговорила она, затем крепко обняла меня и нежно поцеловала.
“А казаки сегодня снайпершу убили, – осторожно произнес я, виновато глядя ей в глаза, словно соучастник преступления. – Иностранку какую-то. Прикидывалась, что ни при чем, а у самой – доллары в кармане…”
Лицо матери исказил ужас, но я поспешил ее успокоить: “Но ты не думай, мамочка, я отвернулся!”
“Тебя из знакомых кто-нибудь видел?” – спросила она с придыханием.
“Завуч школы искусств, – ответил я, как полагается, честно. – Она плюнула в снайпершу и назвала ее нехорошим словом! Еще директор школы была, Анжела Ионовна…”
Я ожидал, что мать примется осуждать завуча, однако услышал: “Надеюсь, ты вел себя достойно при Анжеле?”
Опустив глаза, я еле слышно прошептал: “Прости, мамочка, я обозвал снайпершу… сукой”.
Прежде с моих уст не срывалось ничего более грубого, чем слово “дурак”. После каждого такого проступка мать не разговаривала со мной по нескольку дней, и я воспринимал это как самое серьезное наказание. Мне казалось, теперь она обидится и замолчит как минимум на неделю, к счастью, ничего подобного не случилось. Мать сильно разволновалась, но вовсе не от моей невоспитанности.