Гиршуни

Тарн Алекс

Типа того: а что случилось бы, если бы в определенный критический момент… а впрочем, почему обязательно «критический»?.. разве знаем мы о нем, что он именно критический?.. — ничего мы не знаем, даже в голову не приходит. Вот мы выходим за дверь и слышим, как в пустой уже квартире раздается телефонный звонок. Вернуться? Не вернуться? И вовсе не обязательно, чтобы на другом конце провода оказалась английская королева — возможно, кто-то просто ошибся номером. Но возвращения будет достаточно, чтобы опоздать на тот самый автобус, где… или проехать тот самый перекресток пятью минутами позже, чем… или, спускаясь по лестнице, упереться глазами в ту самую распахнутую дверь, на пороге которой твоя заветная и единственная в короткой ночной сорочке,

приподнявшись на цыпочки и прижавшись всем телом, целует взасос сияющего довольством жеребца…

Все это так очевидно, что не нуждается в пояснениях. Сколько об этом говорено — не перечесть, сколько фантазий на эту тему названо пустыми, сколько придумано трезвых пословиц насчет пролитого молока, по которому не плачут, сколько песен призывают: «Не гляди назад, не гляди…»

Вот так уж прямо и «не гляди…» А если очень хочется? А если вдруг подарить вам такую бесценную возможность, да еще и совсем безопасно, без отрыва от вашего текущего варианта? Не то чтобы текущий вариант был плох, вовсе нет. Вы ведь тогда сначала поцеловали своего на славу потрудившегося жеребчика, а уже потом со всей осторожностью приоткрыли дверь, причем не всю сразу, а потихоньку, щелочкой, прислушиваясь к лестничным звукам и придерживая одной рукой, в то время как другая с шутливым возмущением отбивалась от похабных попыток прихватить вас за оставшиеся без присмотра филейные части, и, уже после всего этого, окончательно убедившись в полнейшей безопасности завершающего маневра, вытолкнули своего случайного любовника наружу, отделавшись от вопроса «позвонишь?» неопределенным пожатием голого плеча — вытолкнули, чтобы забыть уже к середине дня, вечером которого ваш другой, не временный и случайный, а постоянный и очень серьезный, но такой нерешительный поклонник, наконец, отважился поцеловать вас в щечку и предложить руку и сердце, на что вы, подумав, согласились, и вышли за него замуж, и родили ему детей, и прожили, в общем, достаточно хорошую жизнь… хотя, когда это, спрашивается, счастья бывает достаточно?

Не так уж и плохо, правда? Но отчего бы не допустить, что жеребчик попался тогда особенно ненасытный? Что, чрезмерно возбудившись от прощального поцелуя, перешедшего в более объемную программу действий — есть ведь такие любители, которые обожают делать это буквально на пороге — заерзал, путаясь в пуговицах и поясах, потерял равновесие и, ухватившись за ручку двери, нечаянно распахнул ее в максимально неудачный момент, не оставляющий сомнений даже у самых невинных толкователей? Как бы тогда сложилась жизнь, а, Маша?

И вот садится такая Маша за компьютер и создает себе блог, где она и не Маша вовсе, а Машенька — та самая, не вовремя увиденная своим потенциальным супругом. И Машенька эта начинает пробовать жить: учится ходить, говорить, у нее мало-помалу обнаруживается и прошлое, и настоящее, и будущее. Она общается со своими интернетовскими друзьями, причем их у Машеньки даже больше, чем у Маши, рассказывает им о себе, и они верят. И хотя она поначалу все время помнит, что это всего лишь игра, но другие-то верят, верят!.. и так заразительна эта чужая вера, что очень скоро вместе с другими начинает верить и она сама. И вот уже абсолютно живая, реальная Машенька твердой походкой выходит в самостоятельную жизнь.

Во многом она похожа на Машу, но это не Маша, нет!.. Это только в первые месяцы совместного существования они говорят одним голосом, что объяснимо: все-таки слишком многое их объединяет; но чем дальше, тем меньше вы обнаружите сходства между Машей — толстой домашней клушей, матерью семейства, женой неприметного тель-авивского суслика, и Машенькой — воздушной москвичкой, таинственно свободной, вслушивающейся, наклонив голову, в шелест приводных ремней огромного мира, живущей по своему, особому календарю, внятному лишь посвященным.

Сначала Машенька появляется в среднем всего на полчаса в сутки, когда Маша, оторвавшись от бесконечных домашних дел, ухитряется,

наконец, отогнать детей от компьютера. Но мало-помалу машенькина доля в ограниченном двадцатичетырехчасовом пироге суток возрастает: Маши становится все меньше, а Машеньки все больше. А уж время сна принадлежит Машеньке почти безраздельно. Более того, у нее есть все шансы не только выжить, но и пережить Машу! В самом деле, о внезапно переставшей писать Машеньке могут вспоминать еще несколько лет, а кто вспомнит почившую Машу? Разве что дети помянут дважды в год, да и то мимоходом… От Машеньки останется ее блог, а что, кроме могилы, останется от Маши?

Так кто же из этих двух женщин реальнее?

Не знаю, разделял ли Гиршуни такую точку зрения, но за alter ego своей жены — за ее блогом — он следил весьма пристально. Возможно, его волновало постепенное уменьшение Маши в пользу Машеньки? Возможно, он боялся, что однажды жена исчезнет вовсе, заметенная пургой интернетовской переписки, — помните этот его сон про батарейки? Так или иначе, но повышенное внимание Гиршуни к блогам Машеньки и Антиопы было легко объяснимо.

Чего я никак не мог понять, так это другого: какую роль играла в гиршуниной жизни вторая пара — Милонгера и Жуглан. Ну что такого интересного находил мой ушастый суслик в «падонкаффской» фене стареющего мачо и в психопатических фантазиях любительницы танго? Почему именно они? Я долго мучился догадками, пока, наконец, очередная запись Милонгеры не дала частичный ответ: Гиршуни знал ее лично, наблюдал за ней в разных танцевальных залах… или как они там зовутся? — милонгах?.. Более того — она ему явно нравилась, хотя он долго не решался подойти, а когда все-таки подошел, то и тут ухитрился облажаться по самые уши.

Это придало сюжету новый поворот. Прежде всего, выяснялось, что Гиршуни был не таким уж домашним сусликом, каким казался на первый взгляд. Уж не оттого ли он так тщательно следил за своей Машей, что сам нет-нет да и высовывался из норки, а то и пошныривал по окрестным пампасам в поисках всевозможных экзотических милонгер?

Другой немаловажный вывод заключался в том, что Милонгера проживала здесь же, в Стране. Почему я так решил? — Потому, что Гиршуни слишком редко выезжал, чтобы иметь возможность часто видеть ее за границей. И еще: в городе, описанном в последней милонгеровской записи, четко угадывался Иерусалим: он часто действует на психов особенным образом, а Милонгера, без всякого сомнения, была сумасшедшей на всю голову. Взять хоть эту ее навязчивую манию: ну зачем нормальной женщине воображать себя серийным убийцей? Я еще раз внимательно перечитал ее блог, стараясь связать не слишком определенные описания с конкретными приметами известных мне мест. Теперь все выглядело намного понятнее.

Например, тот зал, где Милонгера танцевала с японцем, мог располагаться вблизи Алмазной биржи, в даунтауне Рамат-Гана. Этот нависающий над Аялонским хайвеем район днем напоминал странную рощу, где из низкого кустарника уродливых сараев и трухлявых трехэтажных пеньков барачного типа торчали, теряясь в небесах, стройные стволы современных высотных зданий. С наступлением темноты даунтаун переходил в полное распоряжение ночной индустрии греха: публичных домов, слегка замаскированных под массажные кабинеты, стриптиз-баров, бильярдных, подпольных игорных притонов, пип-шоу и летучих отрядов уличных проституток. Не исключено, что среди всего этого многообразия размещалась и милонга, возможно, даже и не одна.

Биржа находилась не так далеко от нашей работы: остановках в пяти, не больше. Когда я впервые об этом подумал, мне стало не по себе. Уж не собираюсь ли я туда отправиться? Согласитесь, это было бы уже чересчур. Одно дело — шарить исподтишка в соседском компьютере, и совсем другое — устраивать реальную слежку за реальным человеком. Не слишком ли далеко я захожу? — Конечно, слишком! Конечно! Никуда я не пойду, ни в какой даун-таун!

— Аркадий… Аркадий…

— А? Что? — вскинулся я.