Гиршуни

Тарн Алекс

Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота… а я взял подушку, хорошо бы никто не заметил; я упаковал ее в чемодан, занимает уйму места, так что больше ничего, считай, и не поместилось… не брать же два — два!.. чемодана всего на полтора дня — так я думал, пока не увидел некоторых груздей с грудями, которые взяли по три, а то и по четыре больших сундука и еще целый выводок сумочек-баульчиков поменьше, такие чемоданные комплекты, длинные, как список действующих лиц классической пьесы, я часто вижу их в магазинах: медведь-папа, медведь-мама, медведь-дядя, который явно метит на папино место, медведь-сын, который «быть или не быть» — конечно «быть», сынок, а иначе куда же положить сапоги и ту желтенькую кофточку с распродажи в Мейсиз, не говоря уже о башмаках, в которых шла она за гробом мужа, куда?.. а вот и изящный чемоданчик-офелия, при первом взгляде на него становится ясно: не жилец, уж больно субтилен, и далее по списку до самого маленького сундучка-пажа: он только на первый взгляд наименее значителен, но содержит самые важные вещи: духи, помаду, пачку презервативов и обрывок салфетки с телефоном, из-за которого — обрывка, а может, и не обрывка, а самого мальчика-пажа, с которым спит даже не мама, а папа… не важно… из-за которого, собственно говоря, и завязалась эта ужасная, неправдоподобно кровавая история, грозящая отправить на свалку весь вышеописанный дорогой, пахнущий кожей, звенящий замочками и стучащий колесиками комплект, комплект, какого у меня, например, не будет никогда, да и зачем мне такой нужен, зачем?.. мне и одного-то чемодана много, я почти и не езжу никуда — не потому что неинтересно, а потому

что ненавижу гостиницы, просто ненавижу… даже не сами гостиницы, а гостиничные номера, гостиничные кровати и особенно гостиничные подушки: они насквозь пропитаны мыслями, надеждами и страхами предыдущих постояльцев, и мне оттого кажется, что стоит только опустить на них голову, как она сразу начнет пухнуть, утрачивать с таким трудом устроенную и с таким трудом поддерживаемую видимость порядка, превращаясь в огромный сумасшедший дом, где каждый бродит сам по себе, бессмысленно повторяя свою бессвязную мантру, или не бродит, а скромно стоит у стены, постукивая в нее лбом, достаточно тихо, чтобы не услышали санитары, но достаточно сильно, чтобы пришибить рвущийся наружу страх, или не бродит и не стоит, а сидит, уставившись в экран выключенного телевизора, и прозрачная струйка слюны стекает из уголка его рта на пол, в лужицу, по которой — шварк!.. чтоб ты сдох, псих ненормальный!.. — проносится сумасшедшая швабра безумной уборщицы тети Крыси — шварк!.. шварк!.. — в палату для буйных, где все очень привязаны к своим кроватям… отвяжите меня, пожалуйста, ну что вам стоит, я никогда больше не стану кусать нянечек, они, как выясняется, невкусные… такой вот невообразимый бедлам, ну зачем мне это?.. нет уж, дорогие гостиничные хозяева, мне ваша подушка не нужна, ешьте сами с волосами, у меня своя, пуховая, там хоть и тоже бедлам, но зато свой, вообразимый, знакомый, домашний такой бедлам, ручной, можно сказать, работы: ведь жизнь — нелегкое ремесло, и подушка в этом ремесле — один из самых главных, самых нужных верстаков — именно на нем мы мастерим наши сны, наши мечты, наши крылья, избавляемся от навязчивых страхов, выдавливаем или пробуем выдавить застарелые кошмары, сортируем воспоминания: это в рамку и на стенку, это — за пазуху, это — закопать и придавить, чтоб не выползло… все там, на ней, на подушке, она потому так и называется, что по душе любому ремесленному человеку, который умеет ценить хороший инструмент… а я умею, уж что-то, а ценить я умею… зашел в номер — он у меня отдельный, я специально доплатил, слава Богу, была такая возможность… так… что у нас тут… Господи, как я ненавижу гостиницы!.. впрочем, об этом я уже говорил… теперь распаковаться — открыл чемодан, вынул подушку и скорее в нее носом, ртом, лицом, душой — и дышать, дышать, глушить эти мерзкие гостиничные запахи… хорошо, что я не собака, ведь у собак обоняние во много раз тоньше, чем у людей, только представить себе: заходишь в номер, а там пахнет всеми, кто был тут до тебя, а их тысячи, и каждый пахнет по-своему!.. как, должно быть, плохо, как тесно оказаться в компании тысяч и тысяч чужих в такой маленькой комнатке!.. какое счастье, что я их не чувствую, а то было бы просто невыносимо… хорошо, что она со мной, подушечка моя дорогая, славная моя… уснул.

Тук-тук… неужели ко мне?.. наверное, нет… затаиться, не двигаться, авось пронесет… это ж который час? — девять, живот подвело, вчерашний ужин пропустил, сегодня на завтрак не пошел, нужно бы спуститься поесть, там вроде как кормят до одиннадцати; консервов-то не захватил, все место в чемодане подушка заняла, подушечка моя, поду… тук-тук!.. черт, похоже, все-таки ко мне… ну что им от меня надо, ну что им неймется, будь они… бум!.. бум!.. это уже ногами, не иначе… а вот не открою, и все тут!.. могу я спать и не слышать, могу ведь, правда?.. вот я и… — эй, гиршуни!.. гиршуни!.. ха-ха-ха… открывай, гиршуни, все равно не уйдем!.. — а вы уверены, что он там?.. может, погулять вышел?.. — уверен, сто процентов уверен: я в бинокль смотрел, с крыши, через окно, там он, спит еще, барсук эдакий!.. — ах ты, черт, что же это я так оплошал?.. шторы-то и в самом деле не задернуты, ну надо же, какая беспечность, устал вчера от этого автобуса, как ткнулся в подушку носом, так и заснул, нет чтобы занавесками озаботиться… что ж теперь делать-то?.. открывать?.. не открывать?.. — открывай, гиршуни, все равно ведь достанем!.. — а может, с ним случилось чего?.. я его и на ужине вчера не видела, а вы?.. — и я не видел… — а на концерте фокусника?.. — нет, ха-ха-ха, туда я и сам не пошел, мы с ребятами на стриптиз рванули… — хи-хи-хи, ах вы, проказники… — гиршуни, открывай, слышишь, там только тебя и ждут, Амос сказал: без гиршуни не начинать, открывай!.. — а давайте коридорную позовем; она тут как раз где-то на этаже убирается… эй, девушка!.. — ну все, теперь уже точно достанут, откроют, ворвутся кодлой, дышать, вонять, ржать, толкаться, хлопать по плечу, а главное — ползать по мне своими липкими гадкими гляделками, как вшами: у них взгляды, как вши, как мерзкие тифозные вши… а я к тому же и не одет, это же просто катастрофа, всего обмажут, нет уж, лучше уж встать, лучше уж сдаться, пока еще хуже не стало… кто там?!. минуточку!.. подождите минуточку, я только оденусь!.. — ну, слава Богу, объявился… гиршуни?.. — да-да, я сейчас, подождите минуточку, я сейчас… — какую минуточку, гиршуни, мы тебе уже целый час стучим, разве это в кайф — заставлять людей ждать на пороге?.. не чужие, чай, некрасиво… — извините, заснул я, извините, не слышал… — да ладно, гиршуни, чего там, бывает, пошли быстрее, только тебя ждут… — ждут?.. а зачем?.. почему именно меня?.. разве я что-то обещал, где-то обязался?.. — ну ты даешь, парень, ну ты ваще, ну ты астронавт, а как же семинар по смеху?.. — по чему?.. — по смеху!.. неужели забыл, вчера в автобусе говорили, а сегодня утром Амос специально напомнил: мол, без гиршуни не начинать, у человека проблема, надо помочь, не бросать в беде, так что пойдем, пойдем, ну что ты упираешься, не боись, не выгоним, давай, давай, ну не тащить же тебя силой… — хорошо, я пойду, вот только переоденусь и пойду… — да на фига тебе переодеваться?.. сойдет и так, а вообще-то, как хочешь, переодевайся, мы у тебя в комнате подождем… — нет-нет, пойдемте, пойдемте, вы правы, сойдет и так… это ж представить себе: я переодеваюсь, а они тут же, в комнате, смотрят, ползают по мне своими вшами-взглядами или еще хуже того: начнут заглядывать в чемодан, а он пустой!.. пустой!.. или станут мять подушку, а то и улягутся прямо с головой на кровать, на подушку, с них станется — прямо на мою подушку — своей сальной головой, полной липких и вшивых взглядов… ну уж нет, лучше не надо, лучше пойти добровольно, семинар так семинар, мало ли семинаров я вынес в своей жизни, одним больше, одним меньше, ничего страшного… ага, ничего страшного, а в животе-то поднывает… хотя, это, наверное, от голода, конечно, от голода, ну чего ты так боишься, дурачок, ну что они тебе смогут сделать такого, чего бы уже ни сделали в прошлом?

Большая комната, квадратная, двадцать на двадцать метров, не меньше, ковровое покрытие на полу, стены крашеные, тележка массовика с магнитофоном и еще каким-то разноцветным разухабистым добром: мячики, шарики, ленточки, палочки, косточки в ряд… или нет, это с другого семинара… а вот и сам массовик, круглая морда клинического идиота, улыбка, наклеенная от уха до уха: так, господа, все на месте?.. ага, и гиршуни с нами, здравствуй, гиршуни, мы любим тебя, гиршуни… ха-ха-ха… стоп, команды смеяться не было, делаем все по команде, договорились?.. итак, встали, господа, встали в круг, шире круг, господа, но не совсем, не совсем, а так, чтобы чувствовать жар, так сказать, соседнего тела… почувствовали?.. это важно: жар, который соседнего тела… итак, господа, почему так важно смеяться, ну, кто знает?.. никто не знает?.. так, продлевает жизнь?.. так, так… повышает половую функцию?.. так, так… будут еще которые мнения?.. улучшает аппетит… так, молодцы, все ответы правильные, господа!.. позвольте, для начала, научную справку: смех, с академической точки зрения, представляет собой, так сказать, физиологическую вибрацию мембраны, которая приводит в действие, так сказать, важнейшие механизмы, которые труда и жизнедеятельности человеческого организма… но это все теория, не

ради которой мы тут, так сказать, собрались… а важно в этой теории то, что смеяться, господа, следует даже тогда, когда вам не смешно, понимаете, повторяю для тех, которые: смеяться важно, даже когда не смешно, и это потому, что, во-первых, крайне полезно для здоровья, аппетита и половой функции, а, во-вторых, которые, приводя в действие мембрану, мы воздействуем обратным фидбеком на смехотворный центр мозга, который, раздражаясь, вызывает к жизни реальное чувство смеха, которое вибрирует, в свою очередь, мембрану, и так далее, к новым, так сказать, перспективам, которые улучшают… на этом позвольте завершить теоретическую академию и перейти, так сказать, которая практика… итак, подняли руки, выше, выше, потрясли, потрясли, молодцы!.. а теперь я включаю музыку… ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… так, а теперь делаем на счет: на счет «раз» держим руки наверху, а когда я скомандую «цхок!», то сразу опускаем руки, которыми хватаемся за живот и начинаем колебать вибрацию мембраны… я специально делаю это, пока никому еще не смешно, чтобы дать вам почувствовать этот важный обратный фидбек на произвольное колебание мембраны… итак, начали: раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. сильнее колебать, сильнее!.. эй, которые, сильнее!.. еще сильнее!!. не слышу!.. так, молодцы, уже лучше, уже лучше… раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. цхок!.. и вот я, гиршуни, уже в такт трясусь вместе со всеми, и старательно поднимаю вверх руки, и честно хватаюсь за живот, и тщательно сотрясаю мембрану, и добросовестно пытаюсь хохотать, и у меня получается не хуже, чем у остальных, и я говорю себе: вот видишь, гиршуни, а ты боялся, ничего страшного, ты сам видишь, ничего страшного, но тут они вдруг начинают действительно хохотать, и ты тоже, ты уже не просто кашляешь, изображая смех, а именно что смеешься, так что, выходит, не врал имбецил-затейник насчет «обратного фидбека», а вдруг она и в самом деле существует, эта мембрана и ее колебательные вибрации, а вдруг это никогда уже не кончится, раз начавшись… я оглядываюсь вокруг и вижу людей, которые корчатся от хохота, и я тоже корчусь, а ведь мне совсем не смешно, мне страшно, и им, наверное, тоже, и я плачу, не стыдясь своих слез, потому что это якобы слезы смеха, якобы — потому что смех тут ни при чем, потому что на самом деле меня переполняет печаль, жуткая, никогда еще мною не испытанная печаль, которая, так сказать, затопляет мою кашляющую смехом, блюющую смехом душу, все мое больное, раздираемое на части существо, изрыгающее столь полезный для аппетита и половой функции звук… мне ужасно грустно, я плачу, глядя на них и на самого себя; в комнате нет зеркал, но они и не требуются, достаточно просто оглянуться и увидеть себя, несчастное и убогое создание, главным отличительным качеством которого является именно убогость, ничтожество, унизительная нищета духа… как мы отвратительны, двуногие грузди, как мало в нас истинного, безропотного, органичного благородства, столь свойственного всему живому — всем, кроме нас!.. взгляните, как благородно они живут, все эти муравьи, рыбы и собаки, как вступает в игру щенок, вывесив язык, закидывая попу и улыбаясь во всю свою радостную морду; взгляните, как они умирают, с каким спокойным достоинством принимают они свою участь, свой безвозвратный уход, так, словно знают что-то такое, что неизвестно и непонятно нам, нищим ублюдкам, неизвестно откуда взявшимся недоразумениям, струпьям и перхоти бытия… раз!.. ааха-ха-ха-ха-пум-пум-пуп… цхок!.. никогда еще в жизни мне не было так грустно — не плохо, а именно грустно, безысходно, бесповоротно, отчаянно грустно… за что это нам?.. за что?

User Profile

User: Mashen'ka

Location: Москва

Date of birth: веселый день странного месяца года Жаворонка

Имя: Машенька

Mashen'ka

Тип записи: открытая

У меня завтра день рождения, так что жду поздравлений. Только, пожалуйста, не возражайте. А то в прошлый раз господин Жуглан затеял со мной спор, утверждая, что свой предыдущий день рождения я праздновала всего две-три недели тому назад. Он, помнится, даже подсчитал точное количество дней: восемнадцать. Ну и что? Разве нас не учили еще в школе, что все зависит от системы счисления? Одни считают так, другие иначе. У кого-то в году двести дней, у кого-то тысяча, а у большинства моих знакомых так и вовсе переменное число: то триста шестьдесят пять, то триста шестьдесят шесть… или сколько?.. — триста шестьдесят четыре?.. никак не могу запомнить. Я и в своем-то календаре путаюсь, а уж в чужих и подавно.

Мой календарь тоже переменный, как и у всех, как и у вас, господин Жуглан. Иногда год в нем длится ужасно долго. Самый длинный на моей памяти соответствовал, примерно, пяти вашим. А иногда он совсем коротенький, как тот, восемнадцатидневный. Бывает и еще короче, но это уже редкость.

Почему я считаю года именно так, а не иначе? По той же причине, что и все остальные — из соображений удобства. Сами подумайте: ну зачем вообще требуется измерять время? — Только для того, чтобы знать, когда чему приходит пора, правда ведь? Вот, допустим, крестьянин какой-нибудь вспахал, посеял, собрал, а потом ему говорят:

— Давай снова.

А он, допустим, спрашивает:

— А почему именно сейчас?

А ему и отвечают:

— А потому что год прошел.

— Ну, если год, — говорит крестьянин. — Тогда конечно, тогда и в самом деле пора.

И идет сеять заново. Вот он для чего, календарь-то, если вдуматься.

Ну а я ничего не сею, мне крестьянское расписание ни к чему. Жизнь моя спокойна и постоянна, кругов никаких не выписывает. Еще когда в школе училась и в институте — куда ни шло. Там понятно: переводят человека в старший класс или на другой курс — вот тебе и год. Но теперь, на работе… ну никаких примет, хоть ты тресни. День еще ладно: встала — легла, работа — дом. Неделя — тоже: работа — выходные. Месяц… что ж, можно и тут циклы отыскать, особенно женщине. Но год? Год?

Мне это кажется таким очевидным, а ведь в голову так сразу и не приходит, правда? Да и как придет, если мы с детства привыкли верить на слово? Чему нас только ни учат, как нам только ни врут, а мы и уши развесили. Добро бы что-нибудь незначительное, такое, что прямо нас не касается. Например, мне говорят: ты живешь на планете Земля, она круглая, есть на ней страна Америка, там был президент по имени Кеннеди, и его застрелили. Все это может оказаться стопроцентной ложью, выдумкой. Я не видела ни космоса, ни формы своей так называемой планеты. Я не бывала в Америке, да и что я там забыла? Но даже если меня привезут туда и скажут: «Вот, Машенька, это Америка!» — где гарантия, что и тут они не смошенничали? Повозили-повозили кругами — да и завезли в какой-нибудь кинопавильон, где все специально подстроено? Нет гарантии, ну разве что не слишком правдоподобно: станут ли так много возиться в мою честь? Но в принципе-то — нет гарантии, нет ведь?

А уж про Кеннеди и вовсе полнейший пшик: что за проблема такую красивую сказку сочинить и поставить? — Никакой проблемы. Хороший драматург, грамотный продюсер, несколько миллионов на рекламу, и вот уже вся эта, якобы круглая, как дура, планета свято уверена в том, что так оно и было. Вот уже напечатан в книгах, журналах, учебниках портрет рыжего красавца, и все-все-все, включая эскимосов и папуасов, смотрят, кивают и говорят:

— А, ну как же, это ведь Кеннеди. Его еще застрелили…

— Да с чего вы взяли, что это правда?

— Ну как же, это ведь все знают: вон и тот эскимос, и этот… видишь, кивают…

Вот и я киваю. Не потому, что верю, а потому, что мне, в общем, все равно. Ну какая мне разница — был ли на самом деле такой президент, и была ли у него Америка, и была ли у Америки пуля, прилетевшая в президентскую голову по точной дуге, тщательно обогнув по дороге предполагаемую круглизну предполагаемой планеты Земля? — Да никакой! Да пусть себе будет так, если это кому-то важно. Мне-то что? С такими незначительными глупостями я спорить не собираюсь.