Гиперборей
Шрифт:
Мирошноман в ярости сжал кулаки. Еще дважды по его приказу метали копья, пока не истратили последние. Он хотел было гнать на приступ — мечи остались! — когда ноздри вдруг уловили запах дыма. Последнее копье, брошенное осмелевшим воином вблизи, упало на крышу. Там сушились лечебные травы, пучки мяты, липового цвета — огонь быстро пошел по всей крыше, радостно взревел, почуяв силу, вгрызся в дерево, начал рушить стропила.
— Смотреть в оба! — заорал Мирошноман. Он бегал с обнаженной саблей вдоль цепи воинов. — Там огонь, здесь луна помогает!
Языческий храм горел немыслимо долго всю ночь. Столетние дубы, которые когда-то неохотно поддались острым топорам, горели страшно, к небу вздымался широкий огненный столб, прожигал низкие облака. Казалось, само небо горело и роняло раскаленные капли.
Воины едва не падали от усталости: всю ночь до судорог сжимали рукояти сабель и топоров, до рези и слез в глазах всматривались в каждый блик, пляшущие языки пламени, в любой тени со страхом узнавали бегущего на них разъяренного пещерника с поднятым мечом.
Морш тревожно посматривал на озаренные пламенем изнуренные лица. Пожар на этой языческой Лысой горе на беду виден издали — огненный столб до неба, облака словно набухли от жаркой крови. Чересчур далеко видно, а ведь и самые покорные племена приходят в ярость, когда рушат их святыни!
— Он сгорел, — выкрикнул один из молодых воинов. — Даже боги не выживут в таком огне!
— Да, конечно, — ответил Мирошноман глухо.
Взглянул в счастливые глаза и отвернулся. Он уже слышал эти слова на пепелище терема. После чего сотник, три десятника и его лучшие воины были убиты, как овцы рассвирепевшим волком.
В сторонке Морш, посланец далекого племени с юга, заботливо укутывал плащом сестру. Она зябко ежилась от ночного холода, резко дергала плечами, будто сбрасывая пауков. Морш крикнул Мирошноману:
— Он мог уцелеть?
— А он остался там?
— В огне? — возразил Морш. — Подземелий в капищах не строят, знаю. Разве что сразу, не останавливаясь, проскочил этот сарай насквозь? Выбежал с другой стороны и затаился в кустах, прежде чем мы окружили храм?
— Другого не осталось. Уйти не мог, у подножия стоит цепь твоих воинов. Пойдем такой же цепью навстречу и варвара защемим, как между двух ладоней!
Мирошноман кивнул: чужак снова говорит здраво. Странно, что далекий от воинского дела человек разбирается в тактике войн, засад, внезапных нападений.
Он повернулся, чтобы отдать новый приказ, но в это время подбежал запыхавшийся воин. Глаза Мирошномана люто сузились, воин был из цепи, оставленной у подножия:
— Почему здесь?
— Нападение! — выдохнул воин, едва держась на ногах. По шее стекала, пузырясь, широкая красная струйка. Левое ухо отсутствовало, из среза толчками выплескивалась кровь. — Бьемся, но их много... Вели дать помощь!
Мирошноман бросил взгляд на догорающий храм. Варвар пожертвовал жизнью, теперь захохочет, глядя на своего врага: явились местные дикари мстить за свой храм.
— В круг! — закричал Мирошноман страшным голосом. — К подножию уже не прорваться!
Со
— В круг! — заорал Мирошноман еще громче.
Воины-звери неохотно сбились в рыхлую толпу, ощетинились оружием. Они презирали драться в строю, как пытался научить их Морш, видавший другие страны, — бог богов Хвыцкара принимает к себе лишь неистовых, одержимых, настоящих воинов-зверей!
Залитые заревом пожара и мертвым лунным светом зеленые кусты словно исчезли в единый миг, накрытые людской волной. На утоптанное ровное поле выскочили воины-звери, половина уже в крови, за ними гнались разъяренные люди. Мирошноман услышал многоголосый вздох облегчения: его воины сразу увидели, что враг захватил то оружие, что первым попалось под руку, доспехов никто не надел...
— Вперед не вырываться! — рявкнул Мирошноман.
– Держать круг!
На него с разбега набежал крупный мужик с распахнутым в яростном крике ртом. Мирошноман легко уклонился, его сабля зловеще свистнула, рассекая воздух, и мужик захлебнулся в вопле: правая рука до локтя исчезла, а из жуткого обрубка со свистом брызнула кровь, белая кость потемнела, наполняясь кровью. Мирошноман успел подставить щит под падающую дубину второго славянина, мгновенно ткнул острием в живот.
Железо звенело уже всюду, хрипло и страшно кричали раненые. Мирошноман отступал вместе с отрядом сперва по твердой земле, потом споткнулся о первого убитого обрина, дальше мертвые и раненые лежали вплотную один к другому.
Отражая удары, он рискнул бросить взгляд по сторонам, похолодел: обров осталась горстка. Они падали, как срубленные деревья, — славяне были вооружены хуже, наспех, но превосходили в росте и силе. Их удары были страшными, и обрин, попавший под такой удар, обычно падал, как бык под ударом молота, и уже не поднимался.
На Мирошномана насел молодой гигант, он наносил частые яростные удары, его тяжелый меч из сырого железа иссек в куски щит врага, сбил шлем, и Мирошноман уже видел скорую гибель в синих, как небо, беспощадных глазах. На счастье, рядом зазвенела чья-то сабля, сзади послышались крики, на них навалилась целая толпа, разъединила, он упал, выполз из-под груды тел, успел увернуться от брошенного дротика. Разъяренные чужие лица мелькали со всех сторон — он оказался отрезан от тающей горстки воинов-зверей.
Через толпу сражающихся протолкался прежний молодой гигант, случайность боя отодвинула его победу, но не отсрочила. Он поднял меч — Мирошноман с трудом отразил тяжелый удар. Вдруг рядом снова засвистела сабля, гигант чуть отступил. Мирошноман взглянул на спасителя и с изумлением узнал проповедника. Морш рубился хладнокровно, умело, успевал оглядываться на кучку обров, где оставалось всего трое, — в самой середке виднелись черные, как ночь, косы его сестры.
— Уступи увальня мне! — крикнул он Мирошноману.