Гиностемма
Шрифт:
Откуда эта дама знает о моих способностях?! Но не успеваю даже осмыслить вопрос, как получаю хлесткое:
— Оставьте меня, месье. Горе не терпит посторонних, а вы уже достаточно выпестовали свою скорбь.
Обозначаю прощание сдержанным поклоном и удаляюсь, провожаемый подозрительным взглядом. Но как только дорожка делает поворот за чей-то фамильный склеп, а куст рододендрона скрывает фигуру — поворачиваю назад. Теперь я крадусь, позволяя траве вспомнить мягкую сочность поздней весны, прошу деревья шелестом скрыть звук шагов, заставляю бересклет раскинуть ветви и спрятать меня от чужих глаз. Но, подойдя близко, тут же чувствую стыд — женщина стоит на коленях у могилы родителей. Я здесь неуместен и чужд, как годы назад при
Но вот танцовщица резво поднимается, отряхивает платье и стремительно уходит, по счастью, другим маршрутом, минуя прячущегося в кустах мужчину. Вновь я один у обвитого барвинком надгробия. Все, что осталось от безнадежно любимой — мелкие фиолетовые цветы на холодном камне. Наклоняюсь сорвать один стебель «на память», запускаю ладонь в восковые листья и натыкаюсь на книгу в кожаном переплете, еще теплую от рук, оставивших ее здесь минуту назад.
Дневник Виктории! Не иначе, как дочь принесла на могилу матери. С колотящимся сердцем вытаскиваю на свет блокнот, где вдоль форзаца изысканной вязью распустился могильник* (еще одно название барвинка). Предвкушая запретную близость к чужим чувствам и мыслям, раскрываю наугад… И мир загадочных Повилик распахивает для меня двери, опутывая древними тайнами.
*
Последнее, что четко помнила Полина — это пылающие от боли ладони и глухой шепот, слетевший с ее губ:
— Мне надо на воздух… — а затем меркнущий перед глазами свет, и руки Рейнара, подхватывающие в объятия. Смутными образами из тумана проступали: яркий выставочный зал, недоуменные взгляды гостей и взволнованное лицо мужчины, склоненное слишком близко; дыхание Гарнье, спасительной прохладой оседающее на кончиках ее пальцев, и его уютный запах, в который хотелось уткнуться носом, чтобы надышаться впрок.
Пришла в себя девушка на набережной, вдали от неоновых огней асфальтового плаца. На ее плечи был накинут мужской пиджак, а рука Гарнье бережно, но крепко поддерживала за талию. Дернувшись от этой внезапной близости, Полина услышала у самого уха:
— Тшш, не бойся, я не кусаюсь, — а резко обернувшись встретила заботливый теплый взгляд.
— Месье Гарнье, — начала, робея от близости его тела, мягкости улыбки и завораживающей синевы глаз.
— Рей, — губы растянулись, обнажая ровные белые зубы, и Полина завороженно наблюдала, как мужчина, явно смущаясь, прикусывает нижнюю, а затем быстро облизывает верхнюю кончиком языка. — Зови меня Рей. И прости, если можешь, за всю бестактность предыдущего разговора. Додумался же — вывалить на тебя все разом и не где-нибудь, а в душной кладовой!
На красивом лице заходили желваки, а обнимающая девушку ладонь заметно напряглась.
— Ничего, — прошептала Полина. — Просто все это несколько неожиданно. Но я готова продолжать…
— Зато я — нет! — Рейнар отстранился, и вечер вмиг похолодел на пару градусов. — Достаточно на сегодня потрясений. Наше знакомство началось не с того. Соблаговолите ли вы, прекрасная мадемуазель Эрлих, выпить бокал шампанского за встречу с невыносимым месье Гарнье? Хотя, в вашем состоянии уместнее была бы вода или крепкий кофе, но это наименее алкогольная жидкость, которую я сумел найти в закромах пафосного бара.
Мужчина старомодно поклонился и поднял с земли бутылку вина и два бокала.
— Шампанское вполне подойдет, — чувствуя, как непроизвольно краснеет под внимательным взглядом Рейнара, ответила Полина.
Поздний вечер плавно перетекал в весеннюю ночь, золотящую реку отраженными огнями, поднимающуюся со дна хрустальным вихрем обжигающих нёбо пузырьков. Молодой мужчина старался впечатлить юную девушку и рассказывал забавные случаи времен учебы, перемежая их невероятными слухами и анекдотами из жизни современных и не очень художников. А девушка восторженно принимала дар судьбы, сведший их двоих в майский день на берегу. Забыв о недоверии и страхах, Полина показывала Рейнару фотографии
— У тебя свежий, необычный взгляд и очень интересные работы. Да ты настоящий алмаз, Полина Эрлих, — изрек Рейнар и коснулся тыльной стороны девичьей ладони в шутливом, но оттого не менее восторженном, поцелуе.
Полина зарделась и попыталась пренебрежительно отмахнуться, но Гарнье настаивал:
— Поверь профессиональному искусствоведу! Впрочем, после услышанного в хранилище, я бы на твоем месте тоже отнес себя к лжецам и мошенникам. В следующую встречу познакомлю тебя с парочкой галеристов. Не удивлюсь, если они признают восходящую звезду, и следующую книгу мне придется озаглавить «Феномен Эрлих».
Девушка рассмеялась. «В следующую встречу», — пульсировало в мозгу радостным предвкушением. С Рейнаром было легко, непринужденно, просто. Особенно, если не думать о внезапно побелевшем клематисе, пророчестве и непостижимом мировом зле. Они шли по сумрачной аллее вдоль закрытых дизайнерских магазинов и художественных мастерских. Хрустел гравий, заканчивалось шаманское, а беседа все лилась, глаза искали и встречали ответное понимание, взгляд то и дело медлил на губах, а пальцы так и норовили невзначай коснуться чужой ладони.
— Тебя подвезти? — спросил Гарнье, когда они вышли из полумрака к ярко освещенному главному музейному корпусу.
— Не стоит. Я где-то тут припарковала свой кабриолет, — Полина с улыбкой махнула рукой в сторону одиноко стоящего у входа самоката.
— Тогда позволь завершить сегодняшний день танцем? Должен же я хоть как-то загладить вину, да и потом, если верить моей бабушке, я лучший танцор по эту сторону Атлантики.
Ладонь Полины с готовностью легла в теплые пальцы Рейнара. Расставаться с мужчиной девушке совершенно не хотелось. В уличном баре давно кончилось представление, и лишь несколько посетителей вели у стойки неспешные беседы. Из динамиков лилось что-то очень классическое и старое, но мелодия не имела значения, только близость двух тел — ведущего и ведомой, только полные взаимного интереса взгляды и дыхание, путающееся в волосах, да губы, почти случайно задевающие то шею, то мочку уха.
— Рей… — прошептала Полина, возвращаясь из ловкого пируэта в надежные руки партнера и прижимаясь к нему всем телом.
— Да? — в обращенных на нее синих глазах не было вопроса, только желание, просьба о дозволении еще большей близости. Мягкие приоткрытые губы уже скользили по щеке, а теплота ладоней переместилась под пиджак и обожгла обнаженную спину над кромкой платья.
«Он меня поцелует!» — вспыхнуло в сознании и тело отозвалось незнакомой истомой. «Главное для Повилики — правильно выбрать господина», — начиналось Писание, полученное Полиной от бабки. «Выбрав однажды, мы не имеем ни воли, ни желания передумать», — учила дочь Лика, и Полина следовала заветам старших. Тем более, это казалось совсем несложно, пока никто не вызывал в душе сильных чувств. Она никогда не была ни с кем так близка, как сейчас с Рейнаром. Никогда не ощущала столь жадной потребности вдыхать чужой аромат, ощущать касания ладоней, жар тела под тонкой рубашкой, влажную мягкость губ. Полина Эрлих была чиста и невинна, как белоснежный цветок на ее плече. Девушка мучительно хотела податься навстречу и получить от мужчины лучший подарок на свой день рожденья — первый в жизни поцелуй. Но поколения Повилик звенели в натянутых нервах предупреждением: «Ты уверена? Один господин — одна судьба!» Разум Полины выл, стараясь остановить безудержные желания юности. «Проклятие снято! — кричали они. — Твои родители свободны, а значит и ты тоже!» «Ты готова рискнуть ради симпатичного парня, которого знаешь меньше суток, к тому же якобы далекого родственника с очень подозрительной легендой?»