Гиностемма
Шрифт:
— Волею судьбы я нанят экспертом для оценки этой коллекции. Большая часть экспонатов сегодня уйдет с молотка и надолго скроется от людских глаз в частных хранилищах. Но тут определенно есть то, что ты должна увидеть. Тем более, это упростит наш разговор.
Дверь неслышно отъехала в сторону, и в просторной комнате, реагируя на входящих, вспыхнул свет. Полина обрадовалась его мягкому теплому оттенку в противовес неоновой холодности выставочного зала. Интерьер походил на фондовое хранилище при университетском музее, в котором ей приходилось неоднократно бывать по учебе. По углам стояли ящики и коробки с надписями и знаками «осторожно хрупко» и «беречь от падения». На стенах висело несколько картин, часть расположилась стопками на полу, прикрытая холщовым полотном. Несколько стеклянных витрин заполняли мелочи: старинные украшения, посуда, книги
— Что это?
— Какой-то древний пень. Очень редкий, судя по заявленной стоимости, — Рейнар пренебрежительно отмахнулся и поманил девушку к одной из картин.
В характерной для импрессионизма бликовой, слегка небрежной манере, художник запечатлел женщину у открытого окна. Первоначально внимание Полины приковал город — разрушенный, в копоти и дыму пожаров, и только затем она перевела взгляд на модель. Женская фигура изображалась со спины, темное глухое платье почти сливалось с мрачным пейзажем, только бледно лиловый пояс и заколка в волосах привлекали взгляд цветовыми акцентами. Полотно вызывало тяжелые мрачные мысли, а искусствовед замер рядом с лукавой улыбкой экзаменатора. Полина всей душой пыталась понять, какой реакции от нее ждет Рейнар, и потому принялась изучать живопись детально, точно готовясь к докладу. Она отсекла всех известных художников, решив, что автор не сыскал мировой славы, несмотря на определенный талант. Примерно соотнесла период написания с первой Мировой войной. Решила, что, судя по наряду, перед ней либо англичанка, либо француженка. Вспомнила про специализацию Гарнье и попыталась расшифровать скрытый символизм полотна, но на мрачном изображении не нашлось ни одного цветка. Девушка начинала злиться — на Рейнара за неуместное испытание, на художника за тяжелые, вязкие мазки, на себя за добровольное вовлечение в сомнительное приключение, как вдруг… На изгибе шеи нарисованной незнакомки, там, где кружево воротника почти касалось кромки волос, мелькнул яркий мазок. Полина напряглась, наклонилась ближе к картине и ощутила, как бешено забилось в груди сердце, — филигранная на фоне небрежных линий, тонко, любовно выписанная вязь изумрудных листьев и мелких фиолетовых цветов терялась в локонах высокой прически, вилась по бледной коже, исчезала под кромкой одежды.
— Барвинок! — выдохнула чересчур громко и зажала рот ладонью. Сказанное слово зазвенело по комнате и вспыхнуло восторгом в глазах Рейнара.
— Мадам Виктория Ларус, твоя пра-прабабка и одна из Повилик, — подтвердил мужчина, а девушка ощутила, как перехватывает дыхание. Гарнье смотрел на нее безотрывно, ловя каждую реакцию, читая, как открытую книгу. Непроизвольно она скрестила руки на груди и попыталась прикрыть ладонью татуировку — защитный жест, беспомощный и жалкий в закрытой комнате наедине с незнакомцем. Избранная древним пророчеством, но не ощущающая себя особенной, девятнадцатилетняя художница во все глаза смотрела на широко улыбающегося загадочного искусствоведа. Один на один с тем, кто знает больше, чем говорит, там, где никто никогда не будет искать — разумом она понимала, что должна испугаться, но Рейнару хотелось верить — таким искренним было его лицо и бездонной синь глаз. А еще в обращенном на нее взгляде сквозил неподдельный научный интерес и что-то отдаленно похожее на заботу.
Не дожидаясь дальнейших вопросов, Гарнье поманил за собой к витрине, откуда вынул потертый блокнот в кожаном переплете. Изысканный растительный орнамент оплетал форзац. Бережно, с почти священным благоговением, мужчина протянул предмет девушке. Одного взгляда Полине оказалось достаточно для понимания, что перед ней.
— Писание, — прошептала она и осторожно открыла записи столетней давности. Память давно завядшей Повилики зудом любопытства заскребла под кожей. Пережитое Викторией Ларус манило прочесть между строк, заглянуть в воспоминания, раскрыть секреты, погребенные вместе с мадам Барвинок. Дар Полины требовал взглянуть хоть одним глазком: завороженно перебирала девушка хрупкие пожелтевшие страницы, хмурила лоб от незнакомых ритуалов, мысленно кивала, встречая известные, и старательно
— Этот гримуар, или, как ты сказала Писание, попал мне в руки три года назад в рамках исследования для получения докторской степени. Он оказался среди вещей одного коллекционера, приобретенных на аукционе корпорацией «Баланс». Так я узнал пророчество о клематисе. Десятая с конца страница, посмотри, — и раскрыл записи в нужном месте.
Действительно, на указанном листе красивым каллиграфическим почерком значились навсегда опечатавшиеся в Полининой памяти слова: «В час особой нужды, когда древо зла раскинет ветви над миром, и в тени его пропадет надежда на свет, раскроется веер клематиса. Защищая одних, других обречет он на гибель. Те, кто с жизнью простились воскреснут и встанут на страже. Испытание верой обрушится на Повилик.»
— При чем здесь я? — Полине хотелось скинуть груз тайны, довериться привлекательному молодому доктору наук и, возможно, наконец-то понять, что означают распустившиеся на ее плече цветы родового знака. Но с начала поры расцвета, с первой страницы полученного от бабки Писания, с уединенных разговоров с матерью, девушка знала: само существование Повилик — секрет, за разглашение которого можно поплатиться жизнью. Едва ли в настоящее время фанатики кинут их стебли в священный огонь, но все же общество никогда не будет готово принять тех, кто одним своим существованием оспаривает привычные нормы. Девушка уже позволила лишнего и выдала себя с головой, но теперь жалела об опрометчивости поступка и пыталась уйти в отрицание.
— Ты — одна из Повилик, младшая, насколько могу судить, — в голосе Гарнье послышалась усталость, словно он надеялся избежать утомительного убеждения. — Ваш род прослеживается до середины шестнадцатого века. Вы — потомки загадочной Повилики и барона Замена, волшебные создания, связанные с растениями, — Рейнар мальчишеским жестом запустил ладонь в светлые волосы.
Полина нервно хихикнула, одновременно желая, чтобы этот разговор никогда не происходил, и чтобы мужчина избавил ее от признания, сам рассказав всю суть:
— Фантастический бред! Почему я должна вас слушать, доктор Гарнье? — она пыталась придать тону ехидной стервозности, но на деле чувствовала, как теряет твердую почву под ногами, а голова начинает кружиться от переживаний и нехватки кислорода.
— Потому что тот, кто написал эту картину такой же… — Рейнар указал на мрачное полотно за спиной, — как и я…
Полина опешила, замотала головой, отгоняя слова, точно назойливых мошек.
— Дурацкая шутка! Повилики — женщины, а вы мужчина! Или… — Полина не сдержалась, запоздало хлопнула себя по губам, но, вмиг сдавшись и признав поражение, вопросительно уставилась на Гарнье. Рейнар торжествующе улыбался:
— Определенно мужчина, на всю Y хромосому, — хмыкнул тот, наслаждаясь растерянностью собеседницы и полученным признанием. Однако быстро посерьезнел, видя, что девушка не настроена веселиться, и добавил: — У прародительницы Повилик родилась не только дочь. Был ребенок от другого…
— От Матеуша, — имя любовника Первородной само сорвалось с губ. До сих пор во сне Полину изредка посещали видения о страстной запретной любви баронессы и художника.
На красивом мужском лице удивленно выгнулась бровь. Но Полина не заметила мимолетной реакции. Она уже верила — всем сердцем принимала еще не рассказанную историю. Потому что исподволь всегда знала, помнила произошедшее пятьсот лет назад. Родовая интуиция подсказывала правду. Симпатия к Рейнару получила внезапное красивое объяснение — между ними существовала давняя связь. «Наверно поэтому его аромат такой родной и знакомый?» Вслух девушка сказала:
— Даже если это так, почему о вас ничего не было известно почти пятьсот лет?
— Наши линии развивались обособленно. А потом появилась ты.
— Я появилась девятнадцать лет назад, — теперь в ее голосе звучал вызов.
— Знаю. Кстати, с днем рождения и прости, что встречаешь его в таком странном месте с весьма подозрительным спутником. Надеюсь, я смогу загладить вину? — синие глаза лукаво блеснули.
— Посмотрим, — милостиво буркнула Полина, хотя не ощущала ни капли злости, только жгучее любопытство.