Героинщики
Шрифт:
Держаться до конца
Визит в отчий дом оказался ошибкой. Если ты уже уехал от них, то лучше держаться от них подальше; вернуться - означает снова разозлить всех и вся. Мама и папа только и говорят, что о малом Дэйве, который сейчас в больнице, давят на меня, чтобы я сходил его проведать. Я на дух не переношу выдумки матери о том, что он «спрашивает обо мне», потому что знаю, что этому малому говнюку сложно даже узнать тех, кто входит в его комнату. Мне хочется закричать, я пытаюсь объяснить матери, что она совсем с ума сошла.
– Что ты, сынок,
– Она бесстыдно имитирует ужасные хрипы, которые он выдает по вечерам.
Малой Дэйви привлекает к себе внимание всей национальной службы охраны здоровья. У него не только цистичный фиброз, ему также диагностировали и атрофию мышц и крайнюю степень аутизма. Шанс того, что эти три болезни появятся у одного человека - около одного на четыре миллиарда, если верить одному выдающемуся врачу из Эдинбургского университета, для которого мой брат стал настоящей знаменитостью.
В тот самый момент, как я подумал, что хуже эта пивная дискуссия с кухонным столом уже не станет, потому что и сейчас была такой, что хуже и представить невозможно, как вдруг мама с папой, которых уже немного разморило от выпивки, начали абсурдный разговор об Эмме Эткин - девушке, с которой я учился вместе в младших классах.
– Да, нравилась ему было Эмма, нравилась ... Каждый день ее в школу провожал, - вспоминает отец.
– Что ты за ней бегал?
– Злобно спрашивает Билли с хитринкой в глазах.
– Иди в жопу, - отвечаю я этому жалкому клоуну.
– Уверена, он вел себя как настоящий джентльмен, - отвечает моя мама и проводит рукой по моим волосам, заглаживая их обратно.
– В отличие от некоторых.
– Даже не думай отмазываться, что ты не на сиськи ходил смотреть, - смеется Билли и снова прикладывается к своей банке «Экспорта».
– Иди на хер, паскуда.
Ладонь нашего старика появляется между нами в знак примирения.
– Хватит, вы двое. Этот разговор - для паба, а не для дома. Уважайте свою мать.
Поэтому я был счастлив вернуться домой, на Монтгомери-стрит.
Несмотря на то, что соглашение об аренде заключен на его имя (а возможно, именно поэтому), Кайфолом очень редко здесь появляется. Квартира расположена безупречно: на перекрестке с Уоком, как раз между Лейтом и Эдинбургом.
Хотя немного не хватает мебели. В гостиной - только старый диван, пара огромных подушек-кресел и два старых деревянных стула у стола-старой-руины. В спальне стоит диван, который уже на ладан дышит, и старый шкафчик. Вообще, сама комната не просто мала, она - крошечная, но вся набита одеждой Кайфолома.
На кухне тоже есть небольшой столик, два остроумных стула, на которых через старую прогнившую доску на полу можно легко отправиться в темный угол комнаты, и плита, которую и рассмотреть очень сложно, потому что она вся покрыта жиром.
Все это можно оценить под аккомпанемент страшного треска и дребезжания холодильника. Параша ... тут, думаю, я лучше прекращу свой подробный рассказ.
Стук в дверь: это наш домовладелец, Бакстер. У этого старика всегда надутое лицо, но если вспомнить в его присутствии о Гордоне Смите, Лори Рейли или любой другой звезде «Хиббс», его рожа сразу начинает
– Говорят, Смит - лучший игрок всех времен, - сразу подмазываюсь к нему я, когда он с устрашающим сопением старого дизельного поезда вынимает из кармана невзрачный старый гроссбух.
Бакстер не видит на один глаз. Однако другой глаз, когда ему необходимо, сверкает огнем. Тот же выглядит, как бритое влагалище из «Пентхауса», покрытое мерзкой слизью.
– Мэтьюз, Финни ...
– мечтательно скрипит он, садясь на расшатанный стул на кухне, а потом смачивает пальц слюной и начинает листать страницы.
– Из них никто даже рядом не стоял с Гордоном. Мэтта Базби спроси, я еще ни игрока не видел, кто бы играл лучше него.
Второй Призер?
На самом деле, на это мне ему нечего ответить, поэтому я глупо улыбаюсь старой паскуде и делаю вид, что слушаю его воспоминания.
Старый Бакстер скоро уходит, на ходу рассказывая о Бобби Джонстоне. Оставшись наедине с собой, я решаю подрочить, но понимаю, что с ног валюсь после дневной смены у Гиллзланда. Сегодня мы, по крайней мере, выезжали из мастерской и сваривали трубы в пабе, на этот раз на Уильям-стрит. Дождаться не могу, когда вернусь в универ. Мне нравится говорить с ребятами, но когда я приношу на работу книгу, каждый мудак, за исключением Митча, считает своим долгом поглумиться надо мной, но этот мой друг собирается уйти из мастерской, поэтому совсем скоро я останусь там один, мне будет не с кем говорить о серьезных вещах. Однако в меня впереди еще путешествие по Европе вместе с Бисти, Джоанной и Фионой. Конечно, если девушки не шутили и не сдрейфили ехать с нами вместе.
Я смотрю программу «World in Action» о жизни выходцев из Уганды в Великобритании, когда заходит Кайфолом - весь бледный, глаза красные. Он похож на приведение. Когда он так выглядит, значит, случилось что-то действительно серьезное.
– Кок. Он мертв.
– Кок Андерсон? Из-за тебя? Ты, наверное, шутишь!
Да ну нахуй - он только мрачно качает головой, и я понимаю, что это совсем не шутки.
– Он был в коме, его отключили сегодня утром.
Оказывается, что Диксон из бара крепко приложил его и размозжил ему голову. Тот парень - тот еще дрянь, его погнали из полиции за его выходки с заключенными. Каждый коп таким занимается, и это не всегда несправедливо, большинство пьяниц, которых замели на ночь, скорее выберут пару оплеух от какого-то нездорового фашиста, чтобы освободиться утром, чем предстать перед судом. Диксон слишком перестарался, вот его и попросили добровольно покинуть службу.
По крайней мере, так рассказывают. Говорят, это именно он выдвинул обвинения против
Второго Призера после того, как тот подрался с каким-то пьяницей, когда Данфермлайн освободил его на поруки. Впрочем, это мог быть любой другой мудак. Жаль бедного Кока; Кайфолом рассказал, что огоньки на аппарате искусственного дыхания погасли, и он отошел в мир иной. На следующей неделе поступит отчет патологоанатома. Судьба была очень жестокая к этому человеку.
Кайфолом треплет свои волосы снова и снова, качает головой. Слово «блядь» срывается с его губ каждый раз, когда он открывает рот.