Герои
Шрифт:
Скейл кивнул в сторону Пальца Скарлинга, где по склонам помаргивало несколько огоньков: там разместилось воинство Тенвейза.
– Если мы не выстоим, помогать нам должен будет Бродд Тенвейз.
Кальдер изогнул бровь.
– Да уж я бы скорее уповал на появление самого Скарлинга, чем рассчитывал на помощь этого старого мерзавца.
– Тогда остаемся ты да я. Может, мы не всегда и во всем с тобой сходимся, но ведь мы как-никак одна семья.
Скейл протянул руку, и Кальдер ее принял.
– Семья.
Хотя лишь
– Удачи тебе, брат.
– И тебе.
Полубратец.
Кальдер проводил взглядом Скейла, который, вскочив на коня, дал шпоры и быстрой рысью понесся по тракту в сторону Старого моста.
– Ох, чую, и понадобится тебе сегодня удачи, ваше высочество, – послышался из-под полусгнившего ската крыльца голос Фосса Глубокого, – я б сказал, с горкой.
Его обветренное тряпье и обветренное лицо сливались с обветренной стеной лачуги.
– А я даже не берусь гадать, с какой именно, – подал голос Мелкий, завернутый в серое одеяло так, что проглядывало лишь пятно физиономии. – Сдается мне, самая высоченная гора самой что ни на есть отборной удачи понадобится. Да и то не знаю, хватит ли.
Кальдер отвернулся от соглядатаев в угрюмом молчании, безрадостно озирая поля на юге. Главное, и возразить-то нечем.
Видать, не им одним пришлось нынче копать могилы. За ночь, судя по всему, испустило дух еще какое-то количество раненых. Тут и там сквозь мелкую завесу дождя виднелись группки боевых товарищей, уныло согбенных от жалости по большей части к самим себе; зрелище, присущее любым похоронам. Слышался пустой бубнеж боевых вождей, тон которого подразумевал одно и то же скорбное сожаление. В паре десятков шагов над могилой кого-то из названных Черного Доу стоял Треснутая Нога, давя слезу. Что примечательно, самого Доу не было и следа. Слезная сырость не в его характере.
Тем временем начиналось обычное утреннее шевеление, как будто стайки похоронщиков были не более чем невидимыми глазу призраками. Люди с ворчанием выбирались из отсыревших постелей, кляня вымокшую одежду; протирали оружие и доспехи, выискивали что-нибудь съестное, шумно с пуканьем отливали, высасывали последние капли недопитого за ночь, сравнивали добытую у Союза поживу и трофеи, хохотали над шутками – нарочито громко, потому как все знали, что нынче черной работы будет не в пример больше, а потому бодрящим словцом надо запасаться впрок, подхватывать там, где его роняют.
Зоб оглянулся на своих, которые сидели, понурившись; все, кроме Жужела, – тот стоял, приобняв скрещенными руками Меч Мечей, и ловил на язык дождинки. Зоба это слегка раздражало, а еще вызывало что-то похожее на зависть. Ему бы гарцевать вот так беспечным сумасшедшим, без всех этих нудных, во многом никчемных сцен. Но делать все нужно по-правильному, и для него это непреложный закон.
– Что делает человека героем? – вопрошал он у сырого воздуха. – Великие дела? Звучное имя?
Жужело одобрительно крякнул и снова высунул язык.
– Брек-и-Дайн, – продолжал Зоб, – сошел с холмов пятнадцать лет назад, четырнадцать из них дрался со мною бок о бок, и всегда прежде себя заботился о своей дюжине. Со счету можно сбиться, сколько раз этот здоровяк-чертяка спасал мне жизнь. Всегда находил где доброе, где смешное слово. Однажды вон рассмешил даже Йона.
– Дважды, – поправил Йон с поистине каменным лицом – еще немного вот так посидит, и можно им делать выщербины в Героях.
– Никогда ни на что не жаловался. Кроме разве что на нехватку жратвы, – голос у Зоба сорвался, и он сипло всхлипнул, чертовски неподходяще для боевого вождя. – Особенно в нынешнее время.
Он прокашлялся и густым голосом продолжил дальше.
– Так и не был наш Брек до конца сыт. А умер… мирно. Он бы наверняка так и хотел, даром что любил хорошую кучу-малу. Умереть во сне, оно ведь куда приятней, чем с железом в брюхе, уж что бы там ни пелось в песнях.
– К хренам те песни, – бросила Чудесница.
– Ага. К хренам. Не знаю толком, кто здесь похоронен. Если сам Скарлинг, то он должен гордиться, что делит землю с таким, как Брек-и-Дайн. – Губы у Зоба расплылись то ли в улыбке, то ли в бесслезном плаче. – А если нет, то и его к хренам. Назад в грязь, Брек.
Он опустился на колени, не успев даже поморщиться от боли – казалось, колено вот-вот лопнет – и, зачерпнув ладонью черную влажную почву, вслед за остальными бросил пригоршню на могилу.
– Назад в грязь, – пробормотал Йон.
– Назад в грязь, – эхом подхватила Чудесница.
– Если же смотреть на отрадную сторону, – вставил Жужело, – то все мы туда так или иначе направляемся, разве нет?
Он оглядел товарищей так, будто ужас как их ободрил. Увидев, что слова не возымели действия, он пожал плечами и отвернулся.
– Вот и нет нашего бродяги Брека. – Легкоступ, озадаченно хмурясь, присел у могилы на корточки, возложив руку на влажный бугор. – Просто не верится. А слова, воитель, хорошие.
– Ты думаешь? – Зоб, морщась, встал, отряхнул с ладоней грязь. – Да мне их произносить уже невмоготу.
– Эйе, – буркнул Легкоступ.
– Да только такие, как видно, времена.
Открытые доводы
– Вставай.
Бек хмуро отпихнул чужую ногу. Башмак на ребрах уже сам по себе не вызывал приязни, а уж тем более от Рефта, и особенно когда он, Бек, кажется, едва успел сомкнуть глаза. Он долго лежал в темноте без сна, вспоминая, как Хлад истыкивал ножом того человека; прокручивал и прокручивал это в памяти, а сам все ворочался и ворочался под одеялом. Никак не мог освоиться – не то с одеялом, не то с мыслью о том вертком ножичке.