Гермоген
Шрифт:
— А кто это — «окаянница»?
— А Юлиания. Мачеха ейная.
— Я вижу, вы много знаете.
— А то...
Уходя, Ермолай слышал, как мальчики, смеясь, произносили «окаянница», «малоумка»...
19
Ермолая встретила недурная собой молодка с острой, недоверчивой приглядкой. «“Окаянница”, “малоумка”?» — припомнилось Ермолаю. Хороша слава! Ермолай сообщил о цели своего прихода, и лицо молодки радостно
— Входи же, гость любезный! Никанор!
Ермолая провели в горницу, и вскоре туда пришёл человек лет пятидесяти с лишком, крепкий собой, с зачёсанными гладко волосами и мягким, неуверенным выражением в лице.
Ермолай изъяснил ему своё дело и подал кошель, полный монет. Никанор тут же передал его супружнице, и та, нетерпеливо отойдя в сторонку, тут же высыпала на накидку, покрывавшую сундук, содержимое кошеля. Тем временем Ермолай подал Никанору серёжки и колечко, добавив:
— Это для дочки.
Никанор поспешно, точно украл, спрятал в руке подарок и опасливо посмотрел в сторону супружницы. Но та считала монеты и ничего не заметила.
— Не позвать ли дочь? — спросил Ермолай. — Особливое поручение передал ей брат Игнаха.
Никанор оглянулся на супругу. Она к этому времени успела проверить деньги и о чём-то задумалась.
— Про то скажешь мне, — тихо проговорил Никанор и повернулся к жене: — Юлиания, я вот пойду гостя провожу.
— Ой, гостечка ж наш дорогой, я сейчас на стол накрою, сыт'oй тебя напоим. Пироги есть, рыба солёная.
Но Ермолай, сославшись на неотложные дела, повернул к двери.
Никанор вышел следом.
— Сказывай мне про наказ дочери.
— Велено с глазу на глаз. Или она у вас больная, что вы её взаперти держите?
Тут Никанор признался Ермолаю, что Юлиания приходится его дочери мачехой, и та никуда не пускает Ксению одну, даже в церковь. От женихов отбою не было, но в каждом женихе Юлиания умела найти изъян, а про Ксению пустила славу, что она «порченая».
— И тебе не жалко, если дочь вековухой останется?
— Как не жалко? В монастырь собралась. Видно, такая у неё доля. Что ж, без родной матери...
— Сама собралась или мачеха того хочет?
— А скорее, что и так...
— Ты сам-то или не отец?
— Что ж, видно, доля у меня такая...
— И видно, правду говорят: при мачехе и отец родной над дочерью не волен, а мачехина воля злее зла.
В ту минуту в окне показалось прекрасное девичье лицо. Ермолай невольно вздрогнул — так поразили его пронзительно печальные очи, напомнившие ему Ксению. Обе Ксении, и обе несчастливы. От Ермолая не укрылось, с какой горькой лаской оглянулся на дочь Никанор. Вдруг в лице его появилась словно бы какая-то решимость.
— Ну, коли сын мой передал тебе особливый наказ, приходи к заутрене в церковь Николы Ратного. Ксения там будет, и я при ней.
Никогда прежде не собирался
К заутрене Ермолай пришёл загодя и недалеко от церковных ворот стал дожидаться отца с дочерью. Зоркими глазами отыскал их в толпе прихожан, идущих в церковь. Она была в тёмном платке и в старой, видимо материнской ещё, шубейке. Когда Ермолай приблизился к ним, она опустила глаза, и густые ресницы тревожно затрепетали.
Чтобы никто не мешал беседе, все трое отошли к церковной ограде.
— Поклон тебе, девица, от брата, — начал Ермолай. — Велел тебе особо, дабы зашла к невесте его Гликерии сказать, весной-де будет в Казани и сватов зашлёт.
— Всё сполню, как приказал братец, — прошептал её мягкий голос.
Она подняла глаза на Ермолая. Взгляды их встретились, и в них можно было прочитать:
«Ты по сердцу мне. Чаю твоего согласия пойти со мной под венец».
«И ты мне по сердцу, но у меня нет своей воли».
И как это бывало с ним в решительные минуты, Ермолай понял, что задуманное нельзя откладывать, что надо действовать под впечатлением минуты. Он повернулся к отцу Ксении:
— А тебя, Никанор, я прошу перед стенами святого храма — отдай за меня свою дочь!
Никанор словно бы мгновенно превратился в истукана, и молчание длилось довольно долго. Наконец он произнёс:
— Коли будет на то воля нашей матушки.
20
Придя из церкви, Ксения сразу затворилась в своей светлице и начала прислушиваться. Она знала, что отец станет выведывать у мачехи доброе мнение о Ермолае и сам похвалит его, а затем заговорит о сватовстве. Она не ошиблась. Вскоре послышался возмущённый, с подвизгиваниями голос мачехи.
В доме действительно назревал скандал, который позже и отозвался неприятностями.
Между тем началось всё тихо-мирно. У Никанора выработалась привычка разговаривать с супружницей лестно.
— Ты погляди, Юлиания, каков кошель прислал нам наш казак.
Юлиания отмахнулась: видела-де.
— Нет, ты погляди, с какой хитростью да мудростью сработан.
Она поглядела: шит бисером и золотыми нитями, а между ними светлые камешки солнцем отливают. Подумав, она сказала: