Герцог полуночи
Шрифт:
Она бросила на него взгляд, и в тот же миг Максимус со стоном прохрипел:
— О Диана…
Он впился в ее губы поцелуем, и у нее внезапно пропало желание играть — следовало приготовиться к тому, что будет еще приятнее.
Немного приподнявшись, Артемис поднесла конец твердого мужского копья к своим складкам, а потом, не прерывая поцелуя, покачала бедрами. Максимус тоже шевельнул бедрами и, глядя в глаза, приподнял ее еще выше, а затем, резко опустив, стремительно вошел в нее. Артемис вскрикнула и едва не задохнулась
— Не бойся, скоро пройдет.
Она молча кивнула, а он опять пошевелил бедрами. И в то же мгновение боль исчезла, уступив место приятному чувству полного расслабления. Выгнув спину и глядя в потолок, Артемис то и дело покачивала бедрами и тихонько стонала. Внезапно Максимус тоже застонал, опалив своим горячим дыханием выпуклости ее грудей. Она нежно погладила его по плечам и тут же почувствовала, как любовник, упершись ногами в пол и взяв ее за бедра, начал двигаться все быстрее и быстрее.
Прежде Артемис представляла себе соитие, как сладостное соединение душ, нечто нежное, утонченное и благородное.
Но то, что делал с ней Максимус… О! В этом не было ничего утонченного. Максимус снова и снова входил в нее резкими, мощными движениями, он задыхался, и его широкая грудь бурно вздымалась, словно он сражался со злыми духами. На лбу у него выступили капли пота, блестевшие также и в волосах на груди, губы кривились будто в усмешке, а глаза горели огнем. Сейчас в нем не оставалось ничего от того благородного аристократа, которым он обычно представлялся — сейчас он использовал ее тело для собственного удовольствия, удовлетворял собственную потребность и мало отличался от дикого животного.
Но ее, Артемис, это нисколько не шокировало — напротив, вызывало чувство гордости. Ведь это она — именно она! — довела его до такого состояния, заставила человека, который покорял королей и иностранных дипломатов своим непревзойденным ораторским искусством, просто лишиться рассудка.
Он сделал последний выпад, глубоко погрузившись в нее, — и замер, запрокинув голову, замер в мучительном наслаждении.
Почувствовав, как семя любовника наполняет ее, Артемис наклонилась и осторожно слизнула с его губ соленый пот.
На следующее утро Крейвен, вошедший в спальню герцога, был предельно корректен, пока Артемис не ушла одеваться в собственную комнату.
Но едва дверь за ее очаровательным задиком закрылась, как камердинер, повернувшись к Максимусу, пронзил его укоризненным взглядом и проговорил:
— Прошу извинить меня, ваша светлость, но надеюсь, вы не будете возражать, если я прямо вам скажу…
— А какой в этом смысл? — пробурчал Максимус нахмурившись, жалея, что не успел выпить с утра хотя бы чашку чая, перед тем как его начнет отчитывать его собственный
— Вы что, совсем лишились разума? — продолжал Крейвен, строго взглянув на своего хозяина.
Максимус же, не глядя на камердинера, принялся умываться над тазом.
— Если бы я хотел знать ваше мнение, Крейвен, я бы…
— Как ни больно мне говорить с вами в таком тоне, ваша светлость, я чувствую, что мой долг это сделать, — перебил Крейвен.
Сжав зубы, Максимус взял бритву и, убедившись, что рука у него не дрожит, провел ею по щеке. На камердинера он по-прежнему не смотрел.
— Джентльмен не насилует леди, — заявил Крейвен. — Тем более леди, живущую под его крышей и, следовательно, находящуюся под его защитой.
— Я ни разу в жизни не изнасиловал ни одной женщины — проворчал герцог.
— Милорд, а как еще назвать совращение незамужней леди благородного происхождения?
Это был хорошо рассчитанный удар, и Максим, тотчас же его почувствовал. Ведь Артемис говорила ему, что когда-то ее заставил страдать мерзавец, бывший ее женихом, — а чем он, собственно, лучше? Конечно, ничем. Во всяком случае, сын доктора ее не совратил.
А он герцог Уэйкфилд, это сделал.
Неужели он причинил боль своей богине. Неужели она скрывала душевные раны, нанесенные его легкомысленным поведением? Одна лишь мысль об этом вызывала у него желание биться головой о стену. Никто не имел права так мучить ее, и в первую очередь он сам. Да, Крейвен прав: он, Максимус, болван и мерзавец. И вообще, если он хоть чуточку джентльмен, то должен отказаться от нее, должен порвать с ней и отпустить ее.
Однако он не мог этого сделать. Он знал, что просто-напросто не вынесет, если она уйдет.
— Вот что, Крейвен… — проговорил герцог, сделав глубокий вдох. — То, что происходит между мисс Грейвс и мной, вас не касается.
— Вот как? — В голосе камердинера прозвучали язвительные нотки. — А чье же это дело, если не мое. Может, вы слушаете своих сестер, или мисс Пиклвуд, или тех джентльменов в парламенте, которых называете своими друзьями?
Максимус медленно повернулся и в упор посмотрел на камердинера — подобным образом с ним никто никогда не разговаривал. И тут ему вдруг показалось, что Крейвен постарел — сейчас он выглядел самым настоящим стариком.
— Вы сами себе закон, ваша светлость. И так было всегда. Именно это и помогло вам пережить трагедию. Именно это и сделало вас таким влиятельным человеком. Но беда в том, что вас некому остановить, когда это следует сделать.
— А почему я должен остановиться? — Максимус пристально посмотрел на камердинера.
— Потому что вы сейчас делаете то, что не должны делать.
— Она сама пришла ко мне в постель, ее никто не заставлял, — пробурчал Максимус, чувствуя, как от этого смехотворного оправдания жар заливает его шею.