Гербовый столб

Рогов Валерий Степанович

Это, конечно, была «афера века», но именно на ее основе консервативный министр Питер Уокер провозгласил принципы «нового капитализма». Очередной экономический кризис все вскрыл и все разрушил: финансово-промышленный конгломерат Слейтера — Уокера лежал в руинах. Однако новое стеклянно-пластиковое здание, воздвигнутое «новыми капиталистами» в апогей их финансовой аферы, оставалось на месте. Правда, оно уже было куплено очередным «финансовым гением», имя которого пока скрывалось, но Ветлугин догадывался, что им является тот самый банкир со змеиной усмешкой, похожий на дельца от спорта, из бывших центрфорвардов — Уильям Гибс. Видно, не случайно Гибс активно популяризировал себя, в частности встретившись с иностранными журналистами, над которыми не без умысла подшутил,

предлагая унести из его владений «золотой кирпич». В общем, Ветлугин бродил по Сити, выстраивая сюжетную линию памфлета.

...Он спускался к Темзе, к Лондонскому мосту, около которого пришвартовали старый пароход, превратив его в бар-закусочную. Чуть в стороне по крутому берегу амфитеатром поднимались деревянные лавки — точно такие же, какие встретишь в русских приречных деревнях, — и на одной из них, упиравшейся в глухую кирпичную стену заброшенного причального склада, предназначенного не то на продажу, не то на слом, сидел его знакомый старик. Несмотря на теплынь, он был одет в макинтош, потрепанный и выцветший, в ту же старомодную, помятую шляпу, в те же башмаки, но без веревочной подвязки, видно отремонтированные; он так же, как и в прошлый раз на Ливерпуль-стрит Стейшн, откусывал вяло и нехотя булку, правда теперь запивая ее молоком из бумажного пакета, и одновременно скрюченными костлявыми пальцами отщипывал кусочки, бросая их под ноги, где расхаживали сизые голуби, похоже, те же самые, потому что они так же сердито ворковали и недовольничали.

— Здравствуйте, — решительно сказал Ветлугин. В этот живительный солнечный день настроение унего было превосходное. — Узнаете меня? Помните, вы рассказывали, что я похож на русского майора? На того, которого вы встретили в Вене? Сразу после войны? — И продолжал настойчиво: — Я все время ругал себя, что не расспросил вас о нем. Я журналист, меня зовут Виктор Ветлугин.

— Фил Пэйн, — покорно произнес старик. На его лице, как и тогда, было выражение отрешенности. Сияющее майское солнце высвечивало до глубины каждую морщинку.

— Мне кажется, это интересная история, — наступал Ветлугин.

Старик долго молчал, опустив голову, — смотрел на голубей. Наконец произнес:

— Мы поехали в Париж, — и замолчал.

— В Париж? — удивился Ветлугин.

— Да, мы поехали в Париж, — подтвердил Фил Пэйн. — На джипе, которым я управлял. Русский майор Костя, капитан Кэмбелл и я. Мы ехали всю ночь и половину дня. Через всю Швейцарию и по Южной Франции. Майор Костя и капитан Кэмбелл пили спирт и все шутили. Ах, мистер... простите, сэр, зачем все это вспоминать?

Фил Пэйн поднял на Ветлугина голубые, выцветшие глаза, печальные и ясные: мол, в самом деле, зачем?

— Пожалуйста, мистер Пэйн, очень прошу, — уговаривал Ветлугин.

Тот опять опустил голову. Видно, глядя на голубей, ему легче было припоминать.

— Капитан Кэмбелл, — продолжал Фил Пэйн, — хотел сразу же отправиться в известное увеселительное заведение. Но майор Костя убедил его сначала осмотреть город. «О, Пари! О, Пари!» — восклицал он. Мы не меньше двух часов — это точно, сэр, — колесили по Парижу. Потом они заглянули в хостел [22] . Не совсем туда, куда тянул капитан Кэмбелл. Там было общежитие девушек, кажется, трикотажной фабрики. А я, сэр, устроился спать в джипе.

22

Hostel — дешевая гостиница, приют (англ.).

Старик помолчал, раздумывая.

— Капитан разбудил меня, когда стало совсем темно. Он не скрывал недовольства. Он сердился на майора Костю, потому что наступал комендантский час и нам надо было устроиться в гостиницу. А русский майор ни в какую не хотел уходить от девушек. Кэмбелл послал меня его уговаривать. О, если бы вы представили то, что я увидел.

Фил Пэйн опять поднял голову, светясь далеким воспоминанием; он выглядел помолодевшим.

— Ну, так и что? — нетерпеливо спросил Ветлугин.

— Майор Костя

сидел на диване, окруженный девушками, — улыбнулся старик. — Они пели песню. Это была знаменитая русская песня. Постойте... да, да! — Старик тихонько запел: — «Рас-сетали яплонья и круши...» Ах, дальше не помню! Майор Костя хотел усадить меня рядом с собой, — с заметной восторженностью говорил Фил Пэйн, — но я отказался. Тогда девушки насильно потащили меня к нему. Я еле вырвался и вернулся к капитану Кэмбеллу. Он был в отчаянии. Тут как раз появился американский патруль. Мы спрятались в подъезде. Из окна второго этажа было видно, как янки вошли в гостиную того заведения. Они хотели арестовать русского майора, но девушки не подпускали их к нему. Они даже вытолкали янки взашей и закрыли дверь на ключ. Мы слышали, как американцы сначала чертыхались, а потом принялись хохотать и, веселые, убрались прочь. Тогда, сэр, — нравоучительно заметил старик, — у всех было замечательное настроение. Все думали, что войн никогда больше не будет.

— Это было в мае сорок пятого?

— Да, в мае сорок пятого, — подтвердил старик.

«В мае сорок пятого, — повторил про себя Ветлугин. — Такие дни, как первые после Победы, конечно, не забываются. В те дни миллионы людей... — И тут, помимо его воли, «журналист» стал брать верх в Ветлугине, и мысленно рождалась патетика, будто он уже писал репортаж: — да, миллионы и миллионы людей всюду на Земле в едином порыве ликовали и радовались. Такой всемирной радости человечество, пожалуй, никогда не испытывало за всю свою долгую историю. Неповторимые дни, восторженно неповторимые, будто в самом деле миллионы и миллионы стали родными и близкими, братьями и сестрами на едином всечеловеческом празднике, на счастливом семейном празднике! Добро торжествовало, земляне торжествовали победу над поверженным злом. Особенно те, кто лично сокрушал надменный германский фашизм — с оружием, рискуя быть убитыми — ежечасно, изо дня в день, погибнуть навсегда, не дождавшись, не увидев, не испытав счастья Победы. В те майские дни, в те дивные дни, в те восхитительные дни, — наговаривал себе Ветлугин, — все любили друг друга, все хотели радоваться и жить, все были свободны, так свободны, как никогда и нигде раньше, как никогда и нигде потом. И все казалось возможным, и во все верилось — и в мир на все времtна, и в путешествия в любую часть света, а не то что в близкий Париж; и в вечную дружбу, и в преданную любовь — во все!

— Ух! — наконец оборвал он себя. — Понесло-поехало. А если серьезно... да, кто пережил те победные майские дни в освобожденной Европе, — заключил он свой внутренний монолог, — тот испытал, похоже, самую большую радость в жизни, большей просто не существует, быть не может...»

— Ну, и как же кончилась ваша поездка в Париж? — спросил старика Ветлугин после затянувшегося молчания.

— Как же кончилась? — повторил Фил Пэйн вопрос и вновь засветился улыбкой. — Майор Костя вышел на улицу и принялся громко звать: «Питер! Фил!» А за ним выскочили все девушки и принялись хором повторять: «Питер! Фил! Вы только представьте, сэр, — на весь ночной Париж! Ну, мой капитан вздохнул и говорит: «Придется сдаваться, сержант». — Старик даже захихикал. И весело, счастливо продолжал: — Пришлось нам заночевать в том заведении. Мы выпили весь спирт, а его у нас была припасена канистра, и съели все наши продукты, и, поверите ли, опустошили до пенса наши кошельки, посылая девушек за вином. Утром мы еще покатались по Парижу и лишь потом отправились обратно в Вену. Но мы ни о чем не жалели, сэр, честное слово, — гордо заключил Фил Пэйн.

Старик замолчал, но светлая улыбка не исчезала с его лица, блуждая в глубоких морщинах.

— А потом вы встречались с майором Костей? — спросил Ветлугин.

— О нет, не пришлось, — грустно ответил Фил Пэйн. — Капитан Кэмбелл с сожалением мне сказал, что майор Костя срочно уехал на родину.

Теперь они замолчали оба.

— Мне пора идти, — наконец вымолвил старик. Улыбка погасла в морщинах его лица, и опять оно стало усталым и отрешенным. — Извините меня, сэр. Спасибо за доброе отношение к старому человеку.