Георгий Скорина
Шрифт:
– Спасибо, отец…
– Храни тя господь!
Старик перекрестил всадника и долго смотрел вслед, пока тот не скрылся в сумрачной мгле перелеска. Незнакомый всадник казался старику человеком хотя и необычным, но, по всему видно, незлым. Никакого оружия старик при нем не заметил. И разговаривает, будто в соседнем селе родился. А с виду – пан. Подаренная же на прощанье монета и вовсе убедила рыбака, что человек тот не злодей. А все же хорошо, что он проехал… Старик вздохнул, поправил на плечах худой армячишко и побрел к шалашу, одиноко темневшему
…Уже совсем стемнело, когда всадник устало склонился на седле и выпустил поводья. Голова его тяжелела, и по телу медленно расползалась сковывающая, томящая дремота. Всадник не заметил, как лошадь свернула в сторону и ровным неторопливым шагом углубилась в поросший мелким кустарником лес.
Тишина леса, монотонное чавканье копыт да мерное покачивание седла совсем усыпили усталого путника.
Вдруг что-то большое и темное навалилось на него. Послышался короткий свист. Конь, шарахнувшись в сторону, выбросил его из седла. На всадника бросились с разных сторон люди. Кто-то сильной рукой сдавил горло, зажал рот. Он застонал, чувствуя, как ему выворачивают, скручивая за спиной, руки.
Завязали рот и глаза и, грубо толкнув, повели. Он слышал, как следом вели его коня. Кто-то спросил:
– Что в сумах?..
Другой ответил:
– Бумаги.
И снова первый:
– Значит, опять от Жигмонта…
Всадник сделал попытку заговорить, но сильный удар в спину заставил его смолкнуть.
Так они дошли до оврага и, спустившись вниз, остановились. Невидимые люди подходили к пленному, щупали одежду. Хриплый голос приказал по-русски:
– Сумы подай сюда, а пана не трогать. Придет батька, сам разберется… Да развяжите его! Как бы не задохся раньше времени!
Пленника толкнули. Ноги скользнули по земляным ступеням. С него сорвали повязки. На мгновение мелькнуло высокое звездное небо в узком вырезе двери.
Захрипела сколоченная из толстых кольев дверь. Стукнуло бревно запора, и вокруг стало темно и тихо…
Когда пленник очнулся, первое, что он услышал, были слова латинской молитвы. Сквозь щель пробивался рассвет, позволявший различить фигуру коленопреклоненного человека. Слабым голосом пленник окликнул молящегося. Тот замолчал, потом сказал по-польски, с сильным иностранным выговором:
– Я считал вас мертвым.
– Вы немногим ошиблись, – ответил пленник тоже по-польски, пытаясь приподняться и со стоном снова опускаясь на землю.
– Кто вы, – спросил молящийся, – и как попали сюда?
– Я несчастный скиталец, – с горечью ответил пленник. – Всему виной неразумная торопливость… Я спешил повидать одного человека с моей родины…
– О, теперь вы еще дальше от него, чем были. От него и от вашей родины… Да и вряд ли вообще нам с вами удастся попасть на польскую землю.
– Я не поляк, – возразил пленник.
Молившийся резко повернулся, пытаясь в темноте рассмотреть пленника.
– Вы назвали себя скитальцем, – осторожно заметил он. – Значит, родина ваша
– Зовусь я доктором Франциском Скориной, а родился в городе Полоцке, – просто объяснил Георгий. – Побывал я и в Польше, и в чешских, и в немецких землях, и в итальянских городах.
– Я также бывал в этих странах, – вздохнул собеседник, – и, подобно вам, теперь горько раскаиваюсь, что покинул их…
– О нет, друг мой! – перебил его Георгий. – Люди, пленившие нас, скоро убедятся в своей ошибке… Мне удалось слышать их беседу. Если не ошибаюсь, мы в лагере русских?
– Да, – ответил собеседник, снова насторожившись, – это русские…
– Тогда все легко разъяснится, – с заметным облегчением сказал Скорина. – К ним я и направлялся, желая повидать нужного мне человека.
– Кто этот человек? – тихо спросил собеседник.
– Князь Глинский.
– Кто?
– Михайло Глинский. Разве вы ничего не слыхали об этом благородном рыцаре?
О дьявол! – простонал собеседник. – Вы назвали им его имя, и тогда они схватили вас?
– Увы! – возразил Георгий. – Я не мог им сказать ни одного слова: рот мой был завязан…
– Постойте! – Собеседник вскочил и схватил Георгия за плечи. – Вы сказали… вас зовут Франциском Скориной?
– Да, это мое имя.
– Не вы ли несколько лет назад были в канцелярии князя, в Турове, и потом… куда-то исчезли? Я не ошибаюсь?
– Вы не ошиблись. Я был отправлен с поручением князя в Киев, – пояснил Георгий, – моя болезнь помешала мне вернуться к Глинскому вовремя, а происшедшие затем события заставили и вовсе покинуть родину. Однако если мы с вами встречались в Турове…
– Оба мы были там в одно время, – чему-то обрадовавшись, быстро и торопливо заговорил собеседник, – видно, сам бог поставил меня на пути вашем. Значит, вы друг Глинского и поможете спасти его… Его и меня, советника князя Михайлы… Знаете ли вы немецкий язык?
– Я знаю многие языки, но что случилось с князем? Как ваше имя?
– Вы узнаете все, – шептал немец. – Верно ли то, что вы сказали о себе и… что вы все еще друг Глинскому? Поклянитесь!
– Клянусь… – ответил удивленный и встревоженный Георгий. – Клянусь, что я всем сердцем сочувствую князю Глинскому и его делу.
– Аминь! – закончил немец, опускаясь на колени. – Вы русский, – зашептал он в самое ухо Георгию, – быть может, вас отпустят. Слушайте! Они захватили бывшие со мной два письма, написанные по-немецки. Во что бы то ни стало их необходимо добыть и передать по указанному адресу. Только не говорите этим разбойникам, что вы ехали к Глинскому. И даже под пыткой не выдавайте, откуда получили письма.
– Что в этих письмах?..
– Я разрешаю вам прочитать их… Потом, когда вы будете далеко отсюда… Если вам удастся передать письма лично, это будет большим счастьем и для князя Глинского, и для вас. Вы скажете только два слова: «Перстень и ладанка». Всего два слова, и вас примут, как родного брата.