Георгий Скорина
Шрифт:
Георгий ласково взял девушку за руку.
– Успокойся, милая девушка… Ты прекрасна и встретишь человека, достойного твоей любви… Да! – сказал он задумчиво. – Твоя Изотта права: кольцо лишило меня свободы. Но не это кольцо, а другое…
Георгий расстегнул камзол, и Катарина увидела висевший на тонкой цепочке, рядом с маленьким нательным крестом, перстень с изображением дубовой ветки и латинской надписью «Fides».
Глава IV
Георгий не раскаивался в том, что отклонил почетное и заманчивое предложение Мусатти. Его решение вернуться на родину было твердым и окончательным. Но он успел
Немало городов повидал он за время своих скитаний, и всегда города казались ему живыми, одухотворенными существами, способными чувствовать и переживать разнообразные события. Чем интересней была жизнь в городе, тем грустнее было расставаться с ним.
В Падуе Георгию многое нравилось, и теперь ему захотелось проститься с ее улицами, площадями, чудесными постройками. Покинув дом маэстро Мусатти, Георгий пришел на пьяцца дель Санта-Антонио.
В те времена Падуя, входившая в состав Венецианской республики, стремилась преобразиться, расширить свои пределы, украситься новыми сооружениями. Воздвигались величественные памятники, дворцы, соборы. На площадях устраивались новые хитроумные фонтаны, строилось большое здание университета. А рядом темнели старинные мрачные здания, помнящие еще жестокие битвы за власть императоров со сторонниками папства. Порожденные духом аскетической готики, они тянулись ввысь к небу, сурово и неодобрительно взирая на суету обитателей земли, на новомодные здания: просторные, светлые, украшенные скульптурами.
Вот конная статуя, которой Георгий любовался в то утро, когда впервые вошел в Падую. В багряных отблесках вечерней зари она казалась еще величественней и еще более четко выделялась на фоне старинной башни.
Башня стояла одиноко, никем не посещаемая, глухая и темная, покрытая сединой известковой пыли, поросшая мхом. Ее толстые стены, узкие бойницы и тяжелые ворота напоминали древние сооружения полоцких монастырей.
Георгию захотелось подняться наверх. Он вошел в башню. В углах лестницы шла последняя борьба уходящего света с темнотой. Поднимаясь по истертым, как края колодца, каменным ступеням, Георгий то попадал в полосу света, проникавшего через амбразуры, то снова погружался во мрак. Эхо шагов гулко отдавалось под сводами. Пахло плесенью. Георгий медленно шел по спиралям лестницы, поднимаясь все выше и выше, и легкая, знакомая с детства отрада была в этом трудном подъеме. С каждым шагом взор его становился острее, и прошлое вставало перед ним в новом, неведомом освещении.
«Не так ли и жизнь моя? – думал Георгий. – Бесконечное восхождение сквозь свет и тьму к неведомым вершинам. Сколько еще мне подниматься по извилистой лестнице и дойду ли до вершины ее? Или, быть может, свалюсь в бездну, как Федериго Гварони?..»
Он вспомнил свой путь в Италию… Коперник говорил об этой стране как об очаге науки и чудесных искусств.
Георгию Скорине пришлось увидеть наряду с чудесными произведениями живописцев, зодчих, ваятелей нищету земледельцев, убогие закоулки, тюрьмы, злобу тиранов, алчность ростовщиков, кровожадный фанатизм монахов, преследующих истинную науку. Он вспомнил Гварони и вновь с содроганием ощутил запах гари.
Вдруг сильный порыв ветра ударил ему в спину. Георгий остановился. Он был на верхней площадке башни. На тяжелых балках спали колокола. В них еще сохранялся звон меди, как остается шум волн в раковинах, давно покинувших море. Георгий подошел к барьеру. С высоты город казался мертвым. Не было видно прохожих.
Послышался вздох… Георгий вздрогнул.
– Ох, испугался было я… Уж очень вы наклонились, думал, самогубство, не иначе… Грех бы на мне… – Это было сказано на чистом русском языке, и Георгий, с удивлением оглянувшись, увидел молодого человека в русском кафтане и высокой шапке.
– По-русски-то не понимаешь небось? – с сожалением спросил человек и добавил уже полупрезрительно: – Эх, латинская твоя душа!
– По платью о душе судишь? – ответил Георгий тоже по-русски и улыбнулся.
Человек ахнул, раскрыв от удивления рот.
Встретить русского в ту пору в Италии было делом редким и необычным. Москва еще только начинала завязывать отношения с Западной Европой. Великий князь Иван III в 1499 году направил в Венецию своего посла Митрофана Карачарова, да посольство это было почти бесцельным: оно скорее являлось ответом на приезд итальянцев в Москву. Москва не очень нуждалась в дружбе с далекой Италией. Дела с беспокойными соседями занимали ее куда больше. Да и Митрофан Карачаров, посол московский, не одобрил латинских порядков. Домой вернулся и сильно ругал все.
– Затея сия пуста и грешна. Об ней забыть надобно и на меня пост наложить в сорок дней! – говорил он самому великому князю.
Однако преемник Ивана, Василий III, не оставил этой мысли. Росло и богатело Московское княжество. Нужны были ему не только почетные посольские связи с заморскими странами, но и торговые. Князь Василий под всякими благовидными предлогами рассылал своих людей за моря: «смотреть да примечать».
К одной из таких «смотрельных компаний» и принадлежал молодой русский иконописец Тихон Захарович Меньшой, по прозвищу Тишка-богомаз, с которым встретился на башне Георгий.
Тишка так обрадовался, услышав родную речь, что облобызал незнакомца, назвал земляком и любезным другом. Георгий не менее Тишки был рад этой встрече. Завязалась живая откровенная беседа.
Впрочем, говорил больше Тишка. Он был возбужден и словоохотлив. Георгий с интересом слушал его.
Тихон рассказал, что их «компания» везет подарки от великого князя венецианскому дуку – соболиную мантию, да шубу из пупков бобровых, да самоцветы, да птиц ловчих редких пород, и все невесть за что… Ехать сказано важно, не торопясь. Везде все присматривать да запоминать, что лепо… А от худого крестом и кулаком борониться.
По каким причинам, ему то неведомо – вроде занемог в пути наистарший их, сам Никита Иванович Солод, – приказал он в Падуе передышку сделать.
– «У меня, – говорит, – от ихнего теплого воздуха внутри все взопрело…» Да только причина, поди, не та. Не иначе как добрых муралей [52] высмотрел, теперь на Москву сманивает. Все пытал, – шепотом сообщил Тихон, – кто эту фигуру на площади сотворил и где сей Донателло проживает. А как сказали ему, что мастер уже сорок шесть лет как преставился, осерчал. «Дурачье! – кричит. – Поди, сожгли его!.. Тут, – говорит, – всякого умелого человека на кострах жгут…»
52
Мурали – зодчие.