Георгий Скорина
Шрифт:
– Людей!.. У него глотка с кулак, не более.
– Это же в какую такую сеть заполонили?..
– Да не в сеть. Такого разве сеть удержит… Отравленный он.
Рыбак Ефим, до сих пор молча слушавший, вдруг оживился:
– Какая отрава? Кажу, в тине запутался, на мелководье. А мы острогой подсобили.
– Мы за ним еще летось следить начали, – добавил Ефимов сын, чернобородый богатырь, стоявший возле коней. – Выжидали, покуда в эти места выйдет.
– Ай да дед, ну и ловок!.. – восторгались зрители. – Сколько ж теперь за него спросишь?
Старый рыбак растерянно посмотрел на сына и ничего не ответил.
– Такого зараз не продашь,
– Зачем рубить? – выкрикнул прибежавший Якуб, который был с утра уже навеселе. – Тут надо советников собрать. Пускай всем миром откупят, хребтину из него вынут и на подпорках на высоком месте поставят. Чтобы каждый мог подивиться, какой зверь в наших реках бывает. А из его мяса уху сварить. На весь город уху!
Веселое оживление всколыхнуло толпу. Мысль об ухе показалась вполне осуществимой. Но обсуждение предстоящего пиршества прервал голос молчаливого и мрачного Ефимова сына.
– Десятый он у нас, – сказал богатырь чуть охрипшим басом.
– Десятый?.. – переспросил Якуб.
Все замолчали, глядя на деда Ефима, лениво смахивающего мух, облепивших рыбу.
– Его у нас кнехты [8] за десятину взяли, – объяснил старик.
Теперь к ловцам уже относились не с завистью, а с сочувствием. Все хорошо знали право полоцкого наместника взимать в свою пользу с рыбака или торговца каждую десятую рыбу и все не раз видели, как при подсчете в умелых руках сборщиков десятой всегда оказывалась самая крупная, самая дорогая добыча.
8
Кнехты – слуги (нем.).
– Ни рубить, ни варить вам не придется, – с горькой обидой произнес младший рыбак. – Пану воеводе к столу везем.
И ударил вожжами по лошадям.
Сом мотнул головой, брызнув зелеными каплями. Колеса заскрипели по песку. Хвост рыбы волочился за телегой, оставляя широкий след.
– Вот тебе и уха на весь город… – тихо заметил пожилой мещанин.
– Ан тут как раз одному достанется… И не подавится! – добавил другой.
– Снится тризница, а как проснется, все минется. Вот так у нас…
Толпа медленно расходилась, сразу потеряв интерес к небывалой добыче. Только один пьяный Якуб продолжал идти рядом с рыбаками, разгоняя мальчишек грозным криком:
– Грибок, набок! Боровик едет!
Георгий медленно повернул к дому.
«Как богата и щедра земля, – думал юноша, пересекая площадь. – Какие удачи ждут ловца в реках и озерах ее!.. Сколько зверя и птицы таится в лесах!.. Иди, человек, собирай дары земли своей и живи в труде и радости!.. Но что посеяло кривду в сердцах людей? Почему не могут они защищать добро от зла и жить законами праведными? Нет, видно, еще не до конца создан мир, и недаром говорил поп Матвей, что вот уже идет седьмая тысяча лет, а мы все еще находимся в хаосе. Еще длится час творения мира, и земля не отделена от воды вполне…»
На краю площади, окруженный почтительной толпой, сидел известный всему Полоцку слепец Андрон. Рядом с ним стоял босой поводырь, мальчик лет двенадцати. Оба – старик и мальчик – пели, подняв лица к высокому июльскому небу. Песня была серьезная, немного печальная, как все, что пережило века.
Ужаснися, человече,ИГолос певца обрывался в гневном речитативе и снова поднимался высокой, дребезжащей нотой. Песня плыла над толпой.
Глава II
Не было в далекие лета на белорусской земле ярмарки или другого какого народного сборища, чтобы не пели там песни старцы-слепцы. Приходили они издалека. Щупая посохом пыльный шлях, держась за плечо мальчика-поводыря, входили в многолюдный торговый город и, выбрав тихое место, садились где-нибудь возле забора, в тени дерева. Старческие пальцы касались струн лиры [9] или цимбал, и на голос их собирался народ… Слушали жадно, неотрывно, в грустных местах плакали, переживали вместе с героями песни их поражения и победы. Слова песни просты, знакомы всем. Неторопливо ведет свой сказ певец, и песня его легко и быстро прокладывает путь к сердцам людей.
9
Лира – струнный музыкальный инструмент.
Слушают песню, как горячую проповедь. Умолкнет певец, а песня еще живет. Люди примеряют жизнь свою к старческим сказам. Верят им. Певца берегут не за красоту голоса, а за чистоту сердца, за мудрость и бесстрашие.
Пели старцы о горе народном, о воле.
– Где ж она ныне, воля наша? – заговорили в толпе, едва умолк Андрон.
– Кажи, старче.
Певец глядел поверх толпы белыми, незрячими глазами.
– Вот вы стоите передо мною, а я не вижу вас…
– Слепой… – тихо сказал кто-то в толпе.
– И вы слепы! – вдруг ответил старик. – Правда стоит рядом, воля у порога, а вы не ведаете, как добыть ее. Жизни своей не видите…
Старик замолчал, словно всматриваясь в даль. Мальчик-поводырь встал на ноги, и его юное лицо приняло задумчивое, печально-торжественное выражение.
Люди притихли, ожидая слова старика с уважением и трепетом.
– Расскажи нам про жизнь нашу… Скажи притчу, старик…
Андрон медленно, как бы вспоминая, провел рукой по струнам лиры.
– Чую, чую… – заговорил он тихо, нараспев. – Бежит конь, как на крыльях летит. Сидят на том коне хлопчик малый и батька старый. Минуют они города и села, долины и реки, озера, боры и пущи. Прилетели аж на самый край света. Нигде живой души не видать. Поле и поле, а как поглядит хлопчик по сторонам, очи закроет, до батьки тулится. Батька его утешает:
«Тихо, тихо, сынок. Гляди, не зажмуривайся. Гляди вправо, гляди влево… А по правую руку болота без конца, без края. А по левую руку смоляные реки и озера. Смола огнем горит, кипит…» Стало хлопчику невмоготу. Просит батьку вернуться. А конь все бежит и бежит. Дорога в гору пошла, и, покуда глазом охватить, стоят люди в тех смоляных озерах, мучаются.