Георгий Скорина
Шрифт:
Одежда его была разорвана, лицо покрыто грязью и копотью, на лбу кровоточила ссадина. Якуб командовал людьми, передававшими из рук в руки ведра с водой. Но пламя, подгоняемое ветром, бушевало все сильней и сильней.
– Якуб! – окликнул Георгий.
Якуб махнул головой.
– Не одолеем, – крикнул он Георгию. – Горе нам!..
– Горит и наша друкарня! – сказал Георгий.
Якуб на секунду остановился, опустив ведро.
– Одна рука! – сказал он не своим голосом. Потом быстро шагнул туда, куда слуги выбрасывали из горящего дома мебель, домашние вещи.
Кто-то
– Франек, я ищу тебя! Горит твой дом!
Это был Николай Кривуш.
– Я вывел Маргариту с ребенком в сад… в беседку… С ними Гинек… Скорее, Франек!
Они побежали. Вокруг пылавшего дома Скорины тоже толпился народ. Но стража не подпускала людей к воротам. Пламя бушевало, развеваясь над домом, как гигантский багровый плащ. Охваченная огнем крыша накренилась; вдруг сильным порывом ветра ее подняло на воздух. Затрещали и рухнули балки креплений. Крыша, словно на крыльях, поднялась вверх и огненным покрывалом опустилась на маленький окруженный высоким забором сад. Загорелись деревья, доски забора. Ветер расшвыривал горящие обломки по соседним крышам. Люди, толкавшиеся возле дома, бросились врассыпную, спасаясь от летящих бревен. Сад, в котором Кривуш оставил Маргариту, теперь был опоясан огненным кольцом пылавшего забора. Деревья горели, как огромные факелы, протягивая скрюченные ветви к черному небу. На месте садовой беседки высился столб огня. Георгий стоял, закрыв руками лицо.
– Их нет здесь, – сказал Кривуш, дрожа от волнения. – Я приказал слугам, если пожар усилится, увести Маргариту…
– Куда? – спросил Георгий.
– В тайную друкарню, – ответил ничего еще не знающий Кривуш.
Георгий застонал. Черные хлопья сажи падали на его непокрытые волосы. Огонь перебрасывался с одного дома на другой. Загорались все новые и новые строения, заборы, улицы. Уже били в набат колокольни всех виленских церквей и костелов.
Стоящий у двери слуга сделал знак, и друкарь Войтех осторожно шагнул в обширный полутемный кабинет. Барон Иоганн фон Рейхенберг стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на багровое зарево, нависшее над городом.
– Приказ вашей мосци исполнен, – сказал почтительно Войтех, – иудей схвачен и брошен в колоду. Обе друкарни и дом схизматика горят.
Барон не обернулся. Вынув из-за пояса кошелек, он швырнул его через плечо. Войтех на лету поймал кошелек.
– Ступай! – молвил барон.
Друкарь на цыпочках вышел. Рейхенберг быстро обернулся и хлопнул в ладоши.
– Этот человек, – сказал он вбежавшему камердинеру, – не должен выйти из замка. Пусть его схватят и запрут в подземелье.
Камердинер замешкался: видимо, он был озадачен.
– Он виновен в поджогах и заслуживает строгого наказания, – пояснил барон. – Беги же и помни: он не должен выйти из замка.
Камердинер мгновенно исчез за портьерой. Рейхенберг снова повернулся к окну. Пожар все разрастался. Набат, не переставая, гудел над пылающим городом. Якуб Бабич, давно уже покинувший сгоревший дотла двор свой, носился с гурьбой братчиков и приставших к ним добровольцев,
Но выполнить бурмистрово распоряжение было нелегко. Толпы обезумевших людей устремились ко всем пяти городским воротам. На узких улицах началась страшная давка. Там и сям раздавались вопли, проклятия, мольбы о помощи. Кто-то крикнул, что воевода закрыл Медницкие ворота и поставил там стражу, что Трокские ворота горят и подойти к ним невозможно. Бурный человеческий поток повернул назад к Рудницким воротам. Люди задыхались в дыму. У иных от жары лопалась кожа на лице и руках.
– К замку! – раздался чей-то отчаянный призыв. – К замку воеводскому!
Тут многие сообразили, что обширный пустырь перед замком может оказаться надежным убежищем от огня.
– В замке – сам Гаштольд. Пусть спасает воевода виленчан, пусть держит ответ! – И толпа ринулась к замку.
Пану Гаштольду доложили о приближении огромной толпы. Воевода, и так уже насмерть перепуганный грозным бедствием, вовсе впал в уныние.
Дверь отворилась, и на пороге появился Рейхенберг. За поясом его торчал большой охотничий нож, на левом боку висела длинная итальянская шпага. Воевода был настолько растерян, что не удивился этому внезапному появлению. Волнуясь, он сообщил немцу о приближении толпы.
– Вся стража и рейтары разосланы к городским воротам или для охраны присутственных зданий, костелов, панских имений. В замке осталась лишь горсточка солдат. Бог знает, чем может это кончиться…
– Чего вы опасаетесь? – спросил холодно Рейхенберг.
– Они станут требовать, чтобы я выдал им виновников.
– А почему бы вам не выдать виновников, пан воевода? – спокойно спросил немец.
– Но я не знаю их… – пробормотал воевода.
– Зато я знаю, – сказал Рейхенберг. – Повинно в злодействе православное братство, а главный зачинщик всему Францишек…
Воевода вздрогнул.
– Это… невероятно… Где доказательства?
– Пожар начался от друкарни Скорины и от его дома. На месте пожара был схвачен мастер, служивший у Францишка, по имени Войтех. Он сознался в том, что был подкуплен братством. Каких еще нужно вам доказательств, пан воевода?
Через окно доносился гул прибывающей на площадь толпы. Рейхенберг продолжал:
– Вот к чему привело ваше милостивое отношение к схизматикам! Разве я не предостерегал вас?
Воевода вздрогнул.
– Мое милостивое отношение? Но ведь вам хорошо известно, как ревностно я стоял на страже престола и церкви. Я никогда не был их другом. Я всегда ждал от этих людей и… и от самого Скорины…
– Воеводу! – ревела толпа.
– Пусть выйдет к нам воевода!
Иоганн схватил воеводу за руку и, потащив к окну, властно сказал:
– Хорошо! Скажите об этом им! Они ждут вас, идите!
В окно было видно, как огромная, волнующаяся, грозная толпа заполняла площадь перед замком. Люди все прибывали и прибывали.