Генрих IV

Балакин Василий Дмитриевич

Генрих оставил без внимания выпад в свой адрес, и переписка временно прекратилась, возобновившись, когда Марго опять написала ему, от имени Генриха III приглашая его прибыть в Париж. Выполняя обязанности прилежной секретарши брата, она сообщала, что тот очень хотел бы видеть его у себя, и подробно расписывала роскошные королевские охоты, на которых короля огорчало лишь отсутствие зятя. Великолепны были также концерты. А с каким азартом играли в Лувре в карты! Беарнец было уже заколебался и созвал свой совет, по единодушному мнению членов которого отправиться ко французскому двору означало бы рисковать своей репутацией и, возможно, самой жизнью. Действительно, было чем рисковать. Несмотря на личные качества Генриха Наваррского, оставлявшие желать много лучшего, само положение формального главы французских протестантов делало его заметной фигурой. Он представлял интерес не только для отдельных политических группировок внутри Франции, но и для иностранных держав — Англии, Испании и германских князей. Он и вправду несколько выигрывал при сравнении с экстравагантным герцогом Анжуйским и продолжавшим удивлять всех своим поведением Генрихом III.

Возможно, французский король столь упорно стремился завлечь его к своему двору, чтобы вновь низвести его до положения принца крови, не играющего самостоятельной политической роли.

Единственная любовь

Генриха Наваррского, видимо, убедили доводы его советников — слишком уж очевидны были намерения шурина. Не горел он и желанием вновь воссоединиться с Марго, распущенность которой объективно компрометировала его. Великосветское общество в то время как раз смаковало очередную скандальную выходку королевы Наваррской, тайно разрешившейся от бремени плода, зачатого от красавчика Шанваллона, «солнышка души ее» (что, впрочем, не было достоверно подтверждено). Он тем меньше горел желанием свидеться с законной супругой, чем с большей силой разгоралась его любовь к графине де Грамон. Как впоследствии оказалось, это была единственная в его жизни, перегруженной разного рода любовными связями, достойная любовь, в которой и сам он был движим не одним только половым инстинктом, и его любили, а не просто использовали в корыстных целях. Как мы помним, при первой встрече Коризанда показалась ему надменной и холодной, что тем не менее не оттолкнуло его раз и навсегда. Попытавшись ухаживать за очередной красавицей, встреченной им на жизненном пути, и потерпев фиаско, он втайне томился желанием, которое переросло в страсть. Со стороны графини это не было простым жеманством или приемчиком, примененным с целью подзавести перспективного кавалера. Незамедлительно откликнуться на первый же зов плоти было бы ниже ее достоинства. Их сближение произошло спустя несколько месяцев, в замке Ажетмо, где жила Коризанда и куда зачастил с визитами Генрих. Окружение короля Наваррского отрицательно отнеслось к его новому роману, опасаясь, что его возлюбленная, убежденная католичка, дурно повлияет на «вождя» протестантской партии, станет своего рода агентом влияния. Влюбленным пришлось прибегнуть к конспирации: Коризанда ездила в По навещать свою подругу Екатерину, сестру Генриха, и он как бы случайно заставал ее там.

Коризанда ничуть не походила на Фоссезу и подобных ей обладательниц красивого тела. В ней было нечто большее, своего рода высокая одухотворенность. Она любила Генриха Наваррского искренне и бескорыстно, а он, не знавший недостатка в любовных утехах, впервые встретил женщину, действительно полюбившую его. Словно сама Жанна д’Альбре, когда-то предостерегавшая сына от любовных связей, пачкающих достоинство человека, с того света вымолила ему чистую любовь. Но мало того: Коризанда стала еще и его верной союзницей, от всей души желавшей ему успеха и не пожалевшей ничего ради его возвышения. Она поддерживала, а когда нужно было, то и направляла его в самых важных начинаниях. Он мог всецело довериться ей, говорить с ней, как говорят друг с другом любящие муж и жена. Их письма друг другу полны самой нежной любви, которая для Коризанды могла стать любовью до гроба, но только не для Генриха Наваррского, знавшего лишь любовь-страсть, не способную перерасти в любовь-привязанность, без которой невозможен роман всей жизни. Да и политические амбиции этого неверного любовника обрекали его единственную любовь на умирание, что само по себе не красит человека, но в исполнении Беарнца этот последний акт мелодрамы, как увидим далее, был просто отвратителен. Оказался попранным еще один материнский завет.

Тем временем Генрих III, не преуспев в своих попытках завлечь короля Наваррского в Париж, возложил всю ответственность за постигшую его неудачу на сестру и обрушил на нее свой праведный гнев. Сославшись в качестве предлога на ее скандальный образ жизни, он прогнал Марго с глаз долой, отправив к супругу. Однако тот не изъявил ни малейшего желания принимать ее у себя, приказав ей остановиться в Жарнаке и ждать дальнейших распоряжений. Генрих III, письменно изложивший зятю причины отправки к нему его супруги, вдруг засомневался — а не переборщил ли он, живописуя похождения королевы Марго, и не бросит ли ее поведение тень на репутацию супруга? Тогда он написал еще одно письмо, в котором столь же неуклюже пытался сгладить неприятное впечатление, производимое первым посланием, приводя тот аргумент, что самые благородные и добродетельные дамы, даже сама покойная королева Наваррская, не были избавлены от клеветнических пересудов. Генрих Наваррский, читая эти строки, громко хохотал, а отсмеявшись, в присутствии всего двора резюмировал: «Король оказывает мне великую честь своими письмами: в первом он называет меня рогоносцем, а во втором — сыном шлюхи! Покорнейше благодарю!» Строго говоря, Генрих III не называл его подобными словами, и он мог бы воздержаться от столь острых комментариев, по крайней мере, во второй части — и уж во всяком случае прилюдно.

Дабы уладить дело, Генрих III прислал к нему канцлера Бельевра. Чувствуя себя хозяином положения, король Наваррский решил сделать вопрос о возвращении Марго предметом серьезных переговоров, а чтобы его аргументы стали еще более весомыми, он 21 ноября 1583 года захватил Мон-де-Марсан, город, который должен был отойти ему по условиям договора, подписанного во Фле. Захват этого города среди бела дня, под проливным дождем, отрядом из шестидесяти человек стал событием, которое красочно описал Агриппа д’Обинье. Гугеноты во главе с Генрихом Наваррским еще ночью подошли к городу, от которого их отделяла река. Имея в своем распоряжении лишь одну лодку, они в полной тишине, под покровом ночи переправились маленькими группами и на

рассвете были у стен, на которых по-прежнему дремала ничего не подозревавшая стража. Оставалось последнее препятствие — заросли терновника, настолько густые и колючие, что гугеноты, не зная, как продираться сквозь них, собирались уже повернуть вспять, но тут внезапно пошел проливной дождь, прогнавший в укрытие сонных, так ничего и не заметивших стражников. Ободренные этим явно добрым знамением соратники Генриха стали прорубаться сквозь терновник и по приставной лестнице совершенно беспрепятственно проникли в город. На пути к воротам никто даже не пытался препятствовать им (куда все подевались?). Доступ в город был свободен, и король Наваррский верхом на коне прогарцевал навстречу его ошалевшим от неожиданности обитателям, приветственно помахивая им рукой, словно он возвращался с охоты в свой замок.

Еще одна невероятная история, рассказанная Агриппой д’Обинье. Трудно поверить, что все так и было на самом деле. Достоверно лишь то, что город по каким-то причинам сдался Генриху Наваррскому без боя. Лишь после этого Генрих соизволил начать переговоры с Бельевром, вернее говоря, продиктовать ему свои условия. Он соглашался официально принять Марго, если Генрих III выведет свои гарнизоны из неправомерно занятых крепостей и оставит за протестантами те крепости, которые они должны были возвратить. Французский король был вынужден уступить, и его сестрица направилась в Нерак.

По правде говоря, у него были более весомые причины по-хорошему договориться с королем Наваррским. Его брат, герцог Анжуйский, только что возвратился из своей экспедиции в Нидерланды. Изменник по натуре, он предал и своих фламандских друзей, при этом едва не спровоцировав войну между Францией и Испанией. Такое же фиаско он потерпел и в своих планах женитьбы на Елизавете Английской. Дабы утешить несчастного, благородная королева отправила его восвояси с подарком в виде 100 тысяч экю, в каком-то смысле откупившись от назойливого жениха. Прибыв на континент при деньгах, он добился для себя титула герцога Брабантского, однако энтузиазм его новых подданных вскоре сменился ненавистью: хорошо поработали агенты Филиппа II. В Лувр он возвратился с бесполезным титулом, харкая кровью. Врачи констатировали, что жить ему осталось каких-нибудь пару месяцев. Практически лишившись своего последнего брата и учитывая лояльность, которую недавно продемонстрировал ему король Наваррский (после двух неудачных покушений на Генриха Наваррского Филипп II предложил ему союз против короля Франции и 400 тысяч экю в год на оплату наемников для войны против французов, разумеется, совместно с испанской армией, а правитель Наварры вместо ответа испанцам срочно направил Рони в Париж, дабы уведомить обо всем короля), Генрих III готов был пойти на соглашение с ним. Не имея после десяти лет супружества, несмотря на паломничества, торжественные обеты и покаянные процессии, ни детей, ни надежд на их рождение, он объявил Генриха Наваррского своим единственным правопреемником — предполагаемым наследником французской короны.

Герцог Анжуйский умер 10 июня 1584 года, и мало кто оплакивал его кончину. Эта смерть коренным образом изменила положение нашего героя, больше всех после Генриха III имевшего законные права на корону Франции, сделав его наследником трона. Агриппа д’Обинье уже трубил победу будущего Генриха IV — несколько преждевременно, учитывая, что еще был жив Генрих III и не отказывался от своих притязаний на трон герцог Гиз.

Предполагаемый наследник

Узнав о кончине герцога Анжуйского, Генрих Наваррский тут же направил Генриху III письмо, в котором выразил ему свое соболезнование, при этом твердо заявив о себе как предполагаемом наследнике и напомнив о привилегиях, предоставляемых династическим правом «второму лицу в королевстве». Наследником французской короны он становился в силу Салического закона, лишавшего женщин права наследовать землю, а значит, при расширительном толковании — и королевство. В свое время применение на практике этого теоретического положения привело к Столетней войне. После смерти третьего сына Филиппа Красивого, последнего Капетинга по прямой линии, Салический закон позволил Валуа, боковой ветви династии Капетингов, занять французский престол в обход более близких родственниц покойного короля, муж одной из которых, король Англии, не пожелал без боя отказаться от богатого наследства. Теперь предполагаемое близкое угасание династии Валуа открывало путь к трону самому близкому их родственнику по мужской линии — Генриху Бурбону, королю Наваррскому. Будь он католиком, его восшествие на трон Франции не составляло бы ни малейшей проблемы — именно католиком, поскольку коронация автоматически делала его помазанником Божьим, своего рода лицом духовного звания, христианнейшим королем, старшим сыном церкви. Разумеется, католической церкви. Союз между церковью и королем во Франции всегда был исключительно тесным, несмотря на возникавшие время от времени разногласия. Французский король не был простым государем, он представлял собой «освященную» особу. Между ним и его народом существовал некий мистический союз. Поскольку и после двадцати лет Религиозных войн Франция оставалась преимущественно католической страной, король Наваррский, будучи протестантом, вождем меньшинства, не мог стать ее королем.

Генрих Наваррский стоял перед трудным выбором, и не он один. Генриху III также предстояло сделать непростой выбор: создать королевскую партию, которая бы противостояла и Лиге, и протестантам; стать, как в 1576 году, номинальным главой Лиги; сблизиться с Генрихом Наваррским и действовать заодно с ним. Любой из этих вариантов в политическом отношении был приемлем, если бы можно было принять решение и неукоснительно придерживаться его. Несчастье Франции заключалось в том, что королю недоставало последовательности в решениях и действиях. Лишь позднее, когда в результате затянувшейся войны реальной стала угроза распада страны, он пошел на соглашение со своим предполагаемым наследником.