Генрих IV
Шрифт:
Вожди гугенотов, чтобы сохранить за собой существенные преимущества, готовы были возобновить войну. Иного мнения придерживались рядовые протестанты Ла-Рошели и южных городов, не желавшие иметь ничего общего с тем, что они называли безбожной войной. С ними были солидарны «политики» и Лану, герой с железной рукой. Военные действия начал принц Конде, которому католики не давали вступить в управление Пикардией. Решив добиться своего с помощью оружия, он 29 ноября 1579 года в результате внезапной атаки захватил укрепленный город Ла-Фер. Дабы сохранить за собой положение вождя протестантов, Генрих Наваррский, не желая отставать от кузена, счел необходимым выступить на его стороне. Кроме того, он решил воспользоваться случаем для сведения старинных счетов с Бироном, положить конец двоевластию в Гиени, стать, как он не без юмора говорил, «хозяином хотя бы на своей собственной мельнице». Прежде всего Генрих договорился о совместных действиях с Ледигьером в Дофине и с Шатийоном, сыном адмирала Колиньи, в Лангедоке. Обеспечив таким образом свои тылы, он 13 апреля 1580 года покинул Нерак, оставив Маргарите письмо, в котором изложил свои планы: запросить помощи у Англии, обратиться с манифестом к дворянам и с протестом к Генриху III
Генриху на первых порах удалось собрать смехотворную по численности армию — около двухсот дворян и чуть более полутора тысяч аркебузиров. Кампания началась с мастерски проведенной операции. 29 мая 1580 года король Наваррский приступил к осаде Каора, города, входившего в апанаж Марго, но до того времени все еще остававшегося в руках Бирона, так что его действия имели видимость законной акции. Это был хорошо укрепленный город, оборона которого еще более усиливалась благодаря его положению в излучине реки Ло, с трех сторон защищавшей era Обращенный к северу полуостров, образованный излучиной, был надежно защищен линией оборонительных сооружений. Со стороны реки в город вели три каменных моста, имевшие по четыре опоры, над каждой из которых возвышалась башня с воротами. Однако твердыня не устояла под натиском короля Наваррского, который, как писал позднее один из его верных сторонников, герцог Сюлли (тогда еще Рони), героически сражавшийся бок о бок со своим господином, «казалось, одновременно присутствовал всюду, обращаясь к каждому по имени и отдавая приказы командирам, дабы те перебрасывали людей туда, где они больше всего были нужны». Генрих был в первых рядах, рискуя своей жизнью. Город решили штурмовать по южному мосту, считавшемуся наиболее укрепленным, поэтому оборонявшиеся уделяли ему меньше внимания. Решающую роль сыграли военные инженеры и подрывники. Очень кстати для нападавших в ночь штурма разразилась сильная гроза: раскаты грома сливались с грохотом взрывов, разрушавших одно препятствие за другим на пути штурмующих, так что осажденные сообразили, в чем дело, только когда рухнули городские ворота. Когда воинство короля Наваррского ворвалось в город, завязались бои на его узких улицах, продолжавшиеся пять дней, поскольку там были возведены баррикады, а каждый дом оборонялся, словно крепость. Католики поспешили направить войско на помощь Каору, но тем лишь продлили агонию осажденного города. С этого штурма начинается репутация короля Наваррского как крупного военачальника и укрепляется его положение вождя и защитника реформатской церкви.
Сражение у стен Каора явилось главным событием «войны влюбленных». В целом же роялисты под предводительством Бирона, Майенна и Матиньона одерживали верх. На северном фронте Генрих III отвоевал Лa-Фер, чем спровоцировал бегство Конде в Германию. После успеха в Каоре Генрих Наваррский, военные ресурсы которого оказались исчерпанными, был вынужден перейти к оборонительной тактике. И опять герцог Анжуйский выступил в качестве посредника, отправившись в Нерак и заключив 26 ноября 1580 года со своим зятем мир во Фле. Генрих Наваррский получил на шесть лет крепости, предоставленные ему соглашением в Нераке только на шесть месяцев. И опять повторилась давняя история: все участники конфликта (за исключением, может быть, самого Генриха — не зря очередное примирение назвали «миром короля Наваррского»), в силу обстоятельств вынужденные пойти на мировую, выражали свое недовольство, особенно гугеноты, полагавшие, что герой штурма Каора, удовлетворив собственные притязания, плохо отстаивал интересы протестантской партии.
Мелочи жизни
Прилагая усилия к заключению очередного мира в казавшейся бесконечной череде гражданско-религиозных войн, герцог Анжуйский был движим отнюдь не миролюбием и не состраданием к соотечественникам, католикам и протестантам, истреблявшим друг друга в смертельной схватке. Война должна была продолжаться, только в другом месте — в Нидерландах, против испанцев, а для этого ему нужны были гугеноты короля Наваррского. Генрих Бурбон, несмотря на свои амбиции предводителя протестантов в масштабах всего Французского королевства, никогда не забывал, что является отпрыском рода д’Альбре с его притязаниями на корону Наваррского королевства — всего, а не только того жалкого обрубка, который прилепился к северным склонам Пиренейских гор. Поэтому он с готовностью откликнулся на предложение шурина с одной только оговоркой: раз уж тот так сильно ненавидит Филиппа II, то почему бы не напасть на него на территории к югу от Пиренеев? Больше герцог Анжуйский не настаивал на своем предложении, без короля Наваррского бросившись во фламандскую авантюру, самую безумную в его жизни. Правда, среди гугенотов нашлись неутомимые воители, не мыслившие себе жизни без борьбы против ненавистных папистов, такие как Тюренн и Лану Железная Рука, последовавшие за герцогом Анжуйским. Потом Екатерине Медичи стоило немалых усилий, чтобы возвратить этих Дон Кихотов во Францию, пока они не спровоцировали большую войну с Испанией, в которой у французов, как мы помним, тогда не было ни одного шанса на победу.
Генрих же Наваррский благоразумно удалился в Нерак, где своим чередом потекла для него мирная жизнь, украшенная любовными утехами с милой Фоссезой. Она-то и послужила причиной большого скандала в благородном семействе. Нет, не потому, что Маргарита ревновала супруга. Она, как мы помним, вообще была не ревнива, а в тот момент и тем более не обращала внимания на его амурные похождения, поскольку сама до безумия влюбилась в красавца из свиты герцога Анжуйского, Арле де Шанваллона, с которым после короткого романа во Фле вынуждена была жить в разлуке. Все испортила малышка Фоссеза, слишком много возомнившая о себе. Началось с того, что она вдруг занемогла. Врачи, обследовав ее, прописали лечение «больного желудка» на водах. С простодушием, которое любой малознакомый с ним человек принял бы за беспримерный цинизм, Генрих предложил супруге сопровождать свою метрессу. Не ревнивая и придерживавшаяся широких взглядов Маргарита на сей раз все же решила,
Какая жена в подобных обстоятельствах сделала бы подобное «одолжение»? Однако Маргариту не пришлось долго упрашивать. Отправив супруга и господ из его свиты на охоту, она занялась Фоссезой. К возвращению охотников все было кончено. Фоссеза родила, но не дофина Наваррского, а мертвую девочку. Надежды несчастной малышки не оправдались. Что же до Генриха, то неблагодарность была одной из основных черт его характера, и «одолжение», оказанное ему Маргаритой, ни к чему не обязало его. Доброе дело в очередной раз забылось.
Екатерина Медичи знала историю с Фоссезой. Не оставалось для нее секретом и то, что для ее дочери пребывание в Нераке день ото дня становится невыносимее. Она предложила ей возвратиться в Париж, прихватив с собой и фрейлину Фоссезу, за которой, полагала дальновидная королева-мать, потянется и Генрих Наваррский, во второй раз угодив в «парижское пленение». Генрих III выделил 15 тысяч экю на дорожные расходы. Король Наваррский не удерживал супругу и даже вызвался лично проводить ее до Пуату. Несмотря на свой возраст и недомогание, Екатерина Медичи отправилась навстречу дочери и зятю. Всю дорогу Беарнец был весел и учтив, порождая у жены, а потом и у тещи ложные надежды на воссоединение в Париже. 28 марта 1582 года в Ла-Мот-Сент-Эре он приветствовал тещу, преклонив перед ней колено, как подобает доброму сыну. Затем последовал банкет, на котором, а особенно после него, политические противники обменялись взаимными упреками. Генрих заявил Екатерине Медичи протест против ущемления его полномочий в Гиени, на что та ответила ему, что он как гугенот и глава протестантской партии не может рассчитывать на полное доверие короля. Затем, обратившись к присутствующим гугенотам, она сказала: «Господа, вы губите короля Наваррского, моего сына и себя», словно бы снимая ответственность с зятя, подпавшего под дурное влияние, и оставляя ему открытым путь к примирению — при французском дворе.
Однако Генрих, имевший свои намерения и планы, не воспользовался предложенным шансом, лишь проводив королев до Сен-Мексана, где простился с ними. При расставании с Фоссезой он даже прослезился, но скоро забыл о ней, найдя утешение в любви к другой. С легким сердцем он возвращался в Наварру. В замке По Генрих навестил сестру Екатерину. Именно тогда он впервые повстречался с Дианой д’Андуэн, графиней де Грамон, вдовой Филибера де Грамона, графа де Гиша, недавно погибшего в ходе военных действий при Ла-Фере. Сама себя она называла поэтическим именем Коризанда. Эта молодая вдова была богата и красива, но не из тех красоток, которые обычно являлись предметом вожделения Генриха Наваррского. Происходившая из рода графов Фуа, она была его дальней родственницей и казалась столь надменной и холодной, что внушала ему неведомую в подобных ситуациях робость. Правда, он, возможно по привычке, немножко поухаживал за ней, но предпочел пока что вернуться к более доступным прелестницам.
К своему удивлению, он часто получал письма от Марго, в которых та, то ли искренне, то ли выполняя поручение матери, сокрушалась, что не видит его при французском дворе. Она убеждала его, что он, будучи первым принцем крови, находясь в Париже, мог бы больше делать в интересах протестантской партии, нежели когда он оставался в Гиени. Для кого-то иного этот довод мог стать неотразимым, но только не для Генриха Наваррского, который на словах всегда был оплотом протестантизма, а на деле готов был на любой компромисс, если усматривал в том выгоду для себя. Ему приятнее было чувствовать себя хозяином в Гиени, чем борцом за «дело партии» — пусть даже и в Париже. Тем более что Коризанда была здесь, а не в Париже. Он уже стал тем Генрихом Наваррским, который, увязавшись за юбкой, забывал обо всем на свете, даже о том, что он — король и у него имеются дела поважнее, чем утоление похоти. Либидо вело его по жизни путями неисповедимыми, и можно лишь удивляться капризам Фортуны, не находя разумного объяснения того, как далеко зашел он, время от времени спотыкаясь, по этому пути.
Между тем переписка с Парижем приняла скандальный характер, и мало кто еще, кроме Генриха Наваррского, мог позволить себе подобную «линию поведения». Узнав, что Марго дала отставку Фоссезе, удалив ее от двора, он без зазрения совести написал жене, что не появится в Лувре, пока она не возвратит Фоссезу. По совести говоря, малышка Фоссеза тогда была уже совершенно безразлична ему, но он не мог упустить столь замечательный случай для скандала. Возмущению Маргариты не было предела. Она и представить себе не могла, что ее благоверный способен зайти столь далеко — отчитывать законную жену за нелюбезное обращение с его метрессой. Откликнулась и Екатерина Медичи, которую Марго, вольно или невольно, держала в курсе своей переписки. «Вы, конечно, не первый супруг, — писала она зятю, — ищущий любовных утех на стороне, но еще никто до вас, нарушая супружескую верность, не обращался с подобными речами к жене. Так не обращаются с женщинами столь знатного происхождения, нанося им оскорбление из-за публичной девки. Сама ваша принадлежность к хорошему дому не дает вам права не знать, как следует жить с королевской дочерью и сестрой того, кто сейчас повелевает всем королевством и вами». Эти справедливые слова были бы вдвойне верны, не будь упомянутая королевская дочь такой, какой она была.