Генетик
Шрифт:
— Запишите мою просьбу и подчеркните, пожалуйста, — попросил космополит.
— Это нетрудно. Но только что Залпу-то передать? Для него ж ничего нет в тетради.
Осмелевший Еврухерий протянул руку, указывая в сторону стола.
Однако рука его снова, будто онемевшая, застыла на полпути. А в следующую секунду ясновидящий с широко открытыми глазами произнес на глубоком вдохе протяжное хриплое «а-а-а-а» и пошатнулся. «Полуфранцуз-полуеврей» поддержал и успокоил его:
— Ну-ну, Еврухерий Николаевич, нельзя же каждый раз так реагировать на смену обстановки… Не
— Где стол и Марина? — одними губами прошептал ясновидящий.
Космополит отпустил Макрицына и восторженно произнес:
— Великолепный стол! Палисандр. Авторская работа.
— Стол другой, — чуть прибавил громкости Еврухерий.
— Ой, да какая разница? Ни за тот, ни за этот вас не приглашали, — справедливо заметил Семен Моисеевич. — Лучше присядьте и отдохните. У нас есть девять минут.
Ясновидящий обернулся, убедился в наличии стула и последовал совету. Семен Моисеевич переминался с ноги на ногу, Макрицын только сейчас заметил на космополите шорты и сапоги гусарского фасона.
— Почему вы не по-людски одеты? Прямо как клоун в цирке!
«Полуфранцуз-полуеврей» замечание воспринял совершенно спокойно:
— Я бы, конечно, мог обратить ваше внимание, Еврухерий Николаевич, на удивительно тонко подобранные цвета шнурков на ваших кедах или на длину ваших брюк, укороченных явно не мастером в ателье. Однако просто отвечу: в шортах мне удобно, и вентиляция превосходная, а сапоги же ношу из желания на гусара похожим быть.
— Понятно, — вяло произнес Макрицын. — Как же она так?
— Вы о ком, прощу прощения?
— О Марине, о ком же еще! Получается, она Аполлона обманывала.
— Именно так, Еврухерий Николаевич.
— Да как же он не видел ничего? — возмутился Макрицын.
Собеседник в шортах на вопрос ответил вопросом:
— Уж не хотите ли вы тем самым сказать, что сумели бы вывести Марину на чистую воду, будь она вашей супругой?
— Сумел бы, — уверенно подтвердил ясновидящий.
— Допустим. Но что же тогда вам помешало разоблачить Ангелину Павловну на начальной стадии отношений?
Макрицын недовольно посмотрел на собеседника:
— «Враг народа» она, что ли, раз ее разоблачать надо было? А вообще-то у нас с ней все хорошо шло, только я понять ее не сумел до конца… До сердца, так сказать, достать не смог — каждый раз что-то мешало.
— Бюстгалтер, может быть? — предположил Семен Моисеевич.
Макрицын не успел ответить — в комнате послышался слабый шорох.
— Вернемся к этой теме позже, — обронил «полуфранцуз-полуеврей». — Будьте готовы записывать, сейчас все начнется. Повернитесь к столу.
Макрицын выполнил указание. Сверху, посредине листа, он поставил заглавие: «В другом месте». И крупно пометил: «Про Залпа».
Шорох усилился и перешел в шум, который нарастал. Появились белые очертания дамы с легким желтым свечением вокруг. Стали вырисовываться силуэты других обитателей дома, определяться контуры мебели. Интенсивность и гамма цветов увеличивались, обозначились блики и тени, солнечные лучи экспериментировали с оттенками. Аура жилой квартиры, большой и просторной,
Первая фраза, которую сумел уловить ясновидящий, была необычна по своему содержанию: «А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить — как муж решит, так и будет». Слова были произнесены немолодым женским голосом, наполненным нотами повиновения и безысходности и доносились с одинаковым интервалом до Макрицына то справа, то слева. Будто под аккомпанемент метронома, подобно маленькому резиновому мячику, слова ударялись об стену, отскакивали и летели в противоположном направлении, чтобы с очередным щелчком маятника отскочить от другой стены и проделать тот же самый маршрут обратно. Еврухерий повернул голову, чтобы обнаружить говорящую, и то, что он увидел вокруг себя, мысленно вернуло его к несравненной Ангелине Павловне, благодаря которой ясновидящий единственный раз в жизни посетил театр (это произошло случайно на втором месяце их совместной жизни, когда в гастрономе в нагрузку к продуктовому набору экс-супруга получила два билета на спектакль труппы из Лаоса). Картина, представшая взору Макрицына, отчетливо напомнила сцену, с которой начинался спектакль: дорогая, без вкуса подобранная мебель; «он» и «она», неподвижно стоящие у окна, гипсовая статуэтка восточной богини…
С каждой минутой силуэты людей насыщались красками. Когда стали различимы их глаза, Макрицыну стало ясно: пара возле окна — влюбленные. В шаге от них на полу, без постамента, стояла скульптура женщины с золотым ореолом. Но самым необычным здесь был громадный трон возле входа, сделанный из шпал, тщательно отшлифованных и покрытых лаком. Торцы боковин венчали рельсы, а сиденьем служил матрас с железнодорожной полки. На троне восседал человек мужского пола, пожилых лет, лысый на верхнюю часть головы и с очень злыми, властными глазами.
Неподвижно стоявшая пара пришла в движение. Он шептал слова любви и смотрел ей в глаза. Она отвечала теми же словами и постоянно оглядывалась назад, на человека, сидящего на троне. Влюбленные обнялись и слились в поцелуе. «А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить — как муж решит, так и будет», — вновь прозвучало над их головами.
— Это же Залп! — воскликнул Еврухерий.
— Совершенно верно, — невозмутимо кивнул Семен Моисеевич. — Вы, являясь свидетелем событий будущего, видите то, что случится с Залпом через три года, если откажетесь помочь ему завтра.
— Я люблю тебя, Илл-Анна, — произнес Залп, склонившись к лицу женщины. — И прошу тебя стать моей женой!
— Я люблю тебя, Саша, очень люблю! И хочу стать твоей женой! — прошептала женщина. — Но пойми, не я это решаю. Если папа скажет «нет», я не смогу выйти за тебя замуж.
«А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить — как муж решит, так и будет», — пронеслось над ними, словно желая помешать забыться и соединиться воедино.
Лысый мужчина на троне голосом, полным злости, прохрипел: «Дом запустила, ребенка забросила, непутевая!»