Генератор чудес
Шрифт:
– Результаты анализа вы видели?
– Конечно. Никаких изменений в сравнении с анализом, произведенным перед облучением, не оказалось, если не считать гибели бактерий и очень незначительной потери влаги. Проба была герметически закупорена.
Ридан оживлялся все больше.
– Позвольте... Если это так... А вы уверены, Николай Арсентьевич, что вас не надули эти самые пищевики?
– Не думаю. Да это и не важно.
– Как?!
– Видите ли... я ведь и сам кое-какие опыты проделал. Такого результата, как у пищевиков, я, правда, не получил, но зато убедился в двух основных положениях. Во-первых, тщательным подбором условий
– А вы знаете, какова была степень свежести мяса в этом опыте?
– Оно было доставлено с бойни в холодильной машине при температуре около четырех градусов выше нуля. Подверглось облучению через час сорок минут после убоя.
– Так ведь это была живая ткань! Вы понимаете? Не "свежая", а живая!
– Почему живая?
– недоумевал Николай. Он видел, что от огорчения, вызванного началом разговора, у Ридана не осталось и следа. Профессор был захвачен какой-то новой идеей, очевидно, только что возникшей у него под влиянием рассказа Николая.
– Потому, что она ничем не отличалась от живой, и если бы это был не кусок мяса, а какой-нибудь целый орган животного, то его можно было бы снова приживить к организму, водворить на место такого же, но испорченного органа у другого животного и он продолжал бы функционировать через двадцать три дня после изъятия! Теперь вы чувствуете, в чем дело? Впрочем, скажите, вы знаете что-нибудь о так называемом "переживании" органов или тканей?
– Нет, ничего не знаю.
– Так слушайте. Сейчас вы увидите, почему меня воодушевил ваш рассказ о консервировании. Вы, конечно, понимаете, что меня интересуют не консервы для кухни...
Николай уже понимал, что дело налаживается как нельзя лучше: задача, поставленная наркомом, была для профессора, очевидно, не менее важна, чем восстановление "ГЧ". Значит, они могут вместе провести эту работу!
– Знаете ли вы, - продолжал Ридан, - что около девяноста процентов людей умирает не потому, что их организм неспособен больше жить, а только оттого, что какой-нибудь орган вышел из строя, испортился или не успел приспособиться к изменившимся почему-либо условиям. Здоровый, вполне жизнеспособный организм перестает жить только потому, скажем, что испортился какой-нибудь клапан в сердце или закупорилась артерия. И вот врач констатирует смерть.
"Смерть"! Мы привыкли к тому, что если жизнь в организме замерла, остановилась хотя бы на минуту, то это конец, смерть. Чепуха! То, что обычно "констатирует" врач, есть только остановка. Тут трудно удержаться от избитого, но замечательного сравнения Бахметьева: живой, действующий организм - это идущие часы. Остановим маятник - часы стоят, несмотря на достаточный запас энергии, накопленный в заведенной пружине. И они никогда больше не пойдут, если мы не толкнем маятник. А толкнем - они снова идут, так же как прежде. То же самое с организмом, который "остановился". Его клетки перестали получать питание, кислород, начали голодать и задыхаться
– Неужели это так?!
– Ну, конечно! Опыты над изолированными органами разоблачили эту "ложную смерть". Нам пришлось целиком отказаться от такого, освященного веками "незыблемого" представления, как ненарушимость, неделимость организма. Это оказалось заблуждением. Несмотря на всю связанность и величайшую координированность в своих функциях, все органы животного в то же время чрезвычайно автономны и вполне могут существовать и действовать вне организма. Оказалось даже, что они довольно неприхотливы и нормально работают даже в том случае, когда условия, в которые мы их переносим, только приблизительно сходны с естественными условиями в живом теле... Сомневаетесь?
– прервал он себя, заметив непроизвольное движение протеста на лице Николая.
– Да, "непосвященным" трудно представить себе это. Слишком сильны традиции в наших представлениях. Однако все именно так, как я говорю. Хотите убедиться?
– Как?
– опешил Николай.
– Очень просто. Я покажу вам это. Идемте в лабораторию. Николай быстро поднялся. Ридан вдруг затих и несколько мгновений был неподвижен. Потом он взял связку ключей и молча стал перебирать ее, подыскивая нужный ключ. Казалось, он не решается выполнить свое обещание. Николай заметил это колебание.
– Может быть, это неудобно сейчас?
– Нет... Я думал о том, что не все можно видеть. Идемте.
В "свинцовой" лаборатории, где уже раньше побывал Николай, Ридан открыл незаметную дверь направо и, пропустив гостя, быстро прошел в глубину комнаты. Николай успел заметить только, что Ридан поднял там какой-то большой цилиндр и покрыл им что-то на отдельном круглом столике.
– Будьте осторожны, Николай Арсентьевич, тут тесно.
Действительно большая комната была вся заполнена длинными столами, причудливыми штативами с какими-то сложными комбинациями, стеклянных шаров, трубок, колб и колпаков, под которыми видны были другие сооружения из стекла, резины и металла. Всюду слух улавливал движение. Капали жидкости, ритмично звякали счетчики, жужжали механизмы самозаписывающих приборов, гудели моторчики насосов. Трубки разной толщины свисали от больших бутылей по стенам, оплетали столы и аппараты.
– Тут нас трое, - сказал Ридан, и Николай быстро оглянулся, но никого не увидел.
– Третий... в разобранном виде.
Ридан говорил медленно и резко. Движения его стали спокойными, уверенными. Так преображался он всегда, входя в свои рабочие комнаты.
– Несколько дней назад мне доставили самоубийцу, пролежавшего в холодильнике морга три дня. Человек был вполне здоров физически. Он повесился, спрыгнув со стола. Смерть наступила мгновенно от вывиха шейного позвонка. Теперь идите сюда. Вот его сердце...
Николай прильнул к стеклянному колпаку.
Там на коренастом штативе, опираясь о кольцо, затянутое марлей, билось большое человеческое сердце. Обрезок его аорты был прикреплен к концу гуттаперчевой трубки. Сердце ритмично сжималось, фонтаном выбрасывая из себя прозрачную, бесцветную жидкость, и снова расширялось, набирая эту жидкость из трубки.
Сердце билось. Оно жило, работало, сердце мертвого человека, и гуттаперчевая трубка, провисавшая около колпака, вздрагивала в такт его пульсу.