Генерал
Шрифт:
– Заходите, капитан, заходите, – сказал Асланов. – Что соревнуетесь в вежливости?
Дверь землянки открылась, и на пороге появился высокий, атлетического сложения офицер – с усиками и бакенбардами, только светлыми действительно, не кавказец.
– Здравствуйте, товарищ полковник!
– Здравствуйте, капитан!
– Не узнаете? – капитан заулыбался. – А старшего лейтенанта Юозаса Григориайтиса тоже не узнаете? Подмосковье… Зима сорок первого…
– Сорок первый год? Ноябрь? Подмосковье?.. Разве можно забыть? Полковник встал, пожал большую сильную руку капитана. – Очень рад этой встрече. Ты очень изменился, Григориайтис.
– Так ведь прошло столько
– Кого-нибудь из наших сослуживцев встречал?
– Искал всюду, но не встретил никого.
– Да, – Асланов вздохнул. – Под Москвой многие из наших погибли. Или были ранены. А что с ними сталось потом – неизвестно. Я тоже никого из знакомых не встречал. Ты первый. Очень я тебе рад. А не назвался бы – не узнать. Ну, садись, дорогой. Валя, налей капитану чайку. Из дому какие-нибудь вести имеешь, капитан?
– Нет, товарищ полковник. Кто мне сообщит о родных? Пока Вильнюс не будет освобожден от немцев, я ничего не смогу узнать. А до литовской земли еще далеко. Лишь бы дойти, дожить, своих повидать. День и ночь о них думаю.
– Не тоскуй, Юозас, уже недолго осталось, дойдем.
– Этой надеждой и живу. Как подумаю, что Вильнюс мой у немцев, места себе не нахожу… А сил прибавляется, ни пуль, ни бомб не страшусь.
Капитан Юозас Григориайтис окончил до войны строительный институт и получил назначение в архитектурный отдел горисполкома. Ему так и не удалось закончить работу, над проектом жилого дома, началась война. Призванный в армию, Григориайтис сражался под Москвой, в Крыму, на Северном Кавказе, был дважды ранен…
– Когда меня в ваш полк послали, – рассказывал он, – я не знал, кто командир полка, и мне было уже все равно, где служить… А тут слышу: полковник Асланов. Я думаю: двух Аслановых быть не может. И не ошибся. Так что теперь я как дома.
– Знакомое чувство, – согласился Асланов. – Ну, сегодня ты отдохни, а мы посоветуемся с комиссаром, подыщем тебе подходящее место. Вовремя прибыл. Я рад, что мы снова вместе. Повоюем еще, капитан!
2
Со дня на день Ази Асланов ждал приказа командования о выводе полка из резерва корпуса в глубокий тыл, где полку предстояло развернуться в бригаду, а приказа все не было и вообще никакой весточки ниоткуда не поступало.
От ожидания полковник уставал больше, чем от конкретного дела, заметно нервничал, беспокоился, ночью долго ворочался на нарах, не мог уснуть, зато днем его неожиданно клонило ко сну. В такие часы адъютант ходил на цыпочках.
Вот и сегодня, войдя, в землянку, Смирнов увидел полковника спящим и, чтобы не разбудить его, неслышно прошел в угол, положил на планшет полковника письмо.
– Что это, Валя? Ходишь крадучись, как в разведке…
– Так ведь вы отдыхаете…
– Делаю вид, что отдыхаю… Совсем сон потерял.
– От кого письмо?
– От Пронина.
"Ази Ахадович! – писал Пронин, – здравствуйте! Пишу из тылового захолустья, где подыхаю от скуки и считаю томительные дни – сбился со счету! Здесь все идет медленно – часы, дни, недели. Медленно течет река… Прекрасные условия для лечения, но невыносимо для души!
Многие очень быстро выздоравливают и уматывают на фронт, а я все еще валяюсь на своей койке. Думаю, однако, что пора убегать. Но госпитальное начальство все наши уловки изучило, убежать, как бывало в начале войны, невозможно. Поэтому написал рапорт на имя начальника госпиталя:
Письмо пришло как нельзя кстати. Значит, начальник штаба, пусть через месяц, через два, но вернется. Данилов, заменявший Пронина, не имел опыта, да, пожалуй, и вкуса к штабной работе, и всякий раз, замечая упущения, полковник вспоминал майора.
Он тут же сел писать ответ Пронину. Значит, этот чудак считает, что можно отдохнуть в тылах полка? А поехать ему некуда? А Ленкорань?
«Поезжай к нашим, – писал Ази. – Там ты будешь для моих, да и для всех моих земляков, самый желанный гость. Во всяком случае, не пожалеешь. Не скажу, что там курорт, но что рай – это уж точно. Я сегодня же сообщу жене и матери, и они будут ждать. Мать у меня старая, ее обмануть грех, так что ехать надо, ясно? Если не поедешь, она обидится надолго, а я – на всю жизнь. Вот тебе адрес и следующее письмо от тебя жду из Ленкорани».
3
Когда Смирнов сказал Смородиной, что ее вызывает полковник, она решила, что Асланов приболел, прихватила с собой фонендоскоп, лекарства и не пошла побежала.
Ази Асланов был в землянке один. Он приветливо встретил Лену, предложил ей сесть. Значит, командир полка не болен, и вызвали ее по другому вопросу.
– Ну, как дела, доктор?
– Спасибо, товарищ полковник, все хорошо.
– Письма от майора получаете?
Смородина промолчала. Ази Асланов подумал, что Смородина не поняла, о ком он спрашивает.
– Я о Николае Никаноровиче говорю. Пишет он вам или нет?
«Почему он спрашивает меня об этом? Что мне сказать ему? – Смородина смотрела на конверт в руке Асланова. – Может, это письмо от Николая? Мне или ему? Что пишет?»
– Майор не пишет мне, – сказала она.
– Уже сколько времени Николай Никанорович в госпитале… Ну, допустим, он вам не писал, может, и не мог писать… А вы? Вы писали ему? Вы что, так и не помирились? А я-то думал, что у вас все в порядке. – Ази вытащил из конверта письмо майора. – Николай Никанорович пишет, что обязан вам жизнью…
«Он мог бы написать об этом мне, а не вам, – подумала Смородина. – Я даже адреса его не знаю…»
– Что же вы молчите? – спросил Асланов. – Если хотите знать, как его дела – вот письмо Николая Никаноровича, можете прочесть.
Лене хотелось узнать о Николае, и особенно – своими глазами прочесть, что написал о ней Николай.
– Если считаете нужным, чтобы я прочла…
– Конечно. Читайте.
Прежде чем прочесть все письмо, Лена, бегло пробежав его глазами, нашла то место, где говорилось о ней. Как раз зазвонил телефон, и полковник поднял трубку.