Генерал Симоняк

Стрешинский М. П.

– Прощевай, камрадо, - напутствовал испанца, которого отправляли в штаб полка, сержант.
– Ты-то в живых останешься, а вот за остальных, которые там, не ручаюсь...

Сержант думал о близких боях. По ночам на наших позициях скрытно устанавливали пушки, оборудовали наблюдательные пункты. В светлое время этого нельзя было делать. Местность перед Красным Бором лежала совершенно открытая, она походила на громадный ровный стол. Лишь в разных направлениях пересекали ее глубокие траншеи и ходы сообщения.

Красный Бор! Противотанковый ров! Сколько

крови уже было пролито на этих равнинных местах. В августе сорок первого года тут остановили прорвавшиеся фашистские войска. Ижорский рабочий батальон грудью встал на защиту родного Колпина. И с тех пор жестокие бои вспыхивали здесь не раз. И в первую блокадную зиму, и летом сорок второго года, когда удалось несколько потеснить немцев, выбить их из Путролова, Ям-Ижоры. Теперь приближался час нового штурма красноборского узла сопротивления.

Испанского солдата с гитарой переправили на машине из-под Колпина в Рыбацкое. Он появился кстати. Перебежчика допросили в разведотделе и отправили к члену Военного совета Романову. Того интересовали причины, побудившие солдата на столь решительный шаг.

– Я давно подумывал, - объяснил испанец.
– С фашистами мне не по дороге. Что я для них? Они всех ненавидят: и русских, и испанцев.

– Поздно вы это поняли, - заметил Романов. Перебежчик озадаченно посмотрел на генерала.

– Я не фашист, - сказал он.

Когда Романов предложил выступить ему по радио, рассказать о том, как его встретили русские, испанец сразу согласился:

– Могу. Всех позову сюда.

Открылась дверь, и на пороге выросла фигура Симоняка. За ним стоял Говгаленко. Романов обрадовался их появлению и окончил разговор с перебежчиком.

– Ты всё такой же, гвардии генерал, - сказал он комдиву.
– Именинник, а выглядишь - туча тучей.

– И ты прежний. Безоблачен, как майский денек на Кубани.

– За дивизию радуюсь.

Романов забрасывал своих гостей вопросами:

– Кого на двести семидесятый полк поставили?

– Афанасьева. Помнишь, из инженерной академии. На Ханко стажировался.

– Потянет?

– Подходит по всем статьям. Летами молод, а умом созрел. И смелости ему не занимать.

– В батьку пошел, - добавил усатый Говгаленко.

Отец Афанасьева, это знал и Романов, был военным моряком, соратником героя первой русской революции лейтенанта Шмидта. Сын унаследовал от отца его отвагу, верность революционному долгу. И только в одном разошелся с отцом стал не моряком, а военным инженером.

На Ханко и в последующих боях Афанасьев зарекомендовал себя с наилучшей стороны и как командир стрелкового батальона, и как дивизионный инженер.

– А что это был за тип с гитарой?
– поинтересовался Симоняк.

– Испанский солдат из Голубой дивизии.

Романов передал содержание их разговора.

– Все они задним умом сильны, - недоверчиво проговорил Симоняк.
– Попадут к нам и начинают лопотать: Гитлер капут, Я не я, и лошадь не моя.

– Этот сам перешел. И пожалуй, говорит правду, что многие

солдаты Голубой дивизии не прочь воткнуть штыки в землю.

Симоняк кое-что уже слышал об этой дивизии. Испанский диктатор Франко направил ее на Восточный фронт в знак своей преданности Гитлеру. Командовал дивизией приближенный Франко - генерал Ифантес. Некоторое время испанцев держали в тылу, но когда с резервами у немцев стало туго, передвинули на передний край. Голубая дивизия обороняла Красный Бор, который гвардейцы должны были штурмовать.

– Посмотрим, как они воюют, - произнес Симоняк.
– Ждать недолго. Сроки даже слишком жесткие.

– Не подумай и заикаться об этом.

Романов рассказал о совещании у командующего фронтом. Обсуждался вопрос о красноборской операции. Командующий 55-й армией генерал Свиридов высказал опасение: удастся ли за такой короткий срок перебросить под Колпино войска, всё подготовить...

Говоров пристально посмотрел на Свиридова. Коротко остриженные усы сердито вздрогнули.

У вас всё?
– спросил он.
– Так вот: откладывать не будем. Промедление в подобном случае недопустимо. Только поможем врагу собрать силы.

Свиридову, как студенту, - всегда одних суток не хватает, - иронически вставил Жданов.

Романов, закончив рассказ, добавил:

– Так что, Николай Павлович, никаких отсрочек не жди.

– Слушаюсь, товарищ член Военного совета.

В вечерней полумгле роты вытянулись на обочине дороги. Скрипел снег, раздавались команды, погромыхивали котелки. Капитан Зверев, легкий на ногу, нетерпеливый, озабоченно обходил строй.

– Всё взяли?
– спрашивал он у Бойко.
– Ничего не забыли?

Тот успокоил комбата: люди на месте, оружие в порядке, имущество погружено.

Андрей Максимович был старше Зверева на десять лет, выглядел солидно, казался даже несколько мешковатым. Числился старшиной, но по-прежнему командовал первой ротой. Комбат просил Кожевникова никем Бойко не заменять. Лучшего ротного ему не надо.

– Не офицер он, - проворчал Яков Иванович.
– Образования военного нет.

– А воевал как?

Бойко, как и Зверев, получил на днях орден Красного Знамени. Прикрепил к гимнастерке над левым карманом и нет-нет да и косил глазом на орден.

Зверев отправился во вторую роту. Здесь его нагнал замполит батальона Василий Иванович Челухов.

– Куда ты запропастился?
– недовольно спросил Зверев.
– Хоть розыск объявляй.

– В политотдел заходил, а на обратном пути в госпиталь, с ребятами прощался. Когда еще встретимся?

– Встретимся. Держи голову выше; комиссар.

Вспыхнувший огонек папиросы осветил совсем юношеское лицо Зверева.

Челухов за несколько месяцев привык к молодому комбату, полюбил его. Видел его достоинства, видел и слабинку - стремление казаться старше, говорить порой нарочито грубовато. Осторожно, стараясь не задеть самолюбие, не оттолкнуть от себя, Челухов незаметно для Зверева шлифовал его колючий характер.