Генерал Самсонов
Шрифт:
Остатки Нарвского полка молча, с загадочным солдатским терпением слушали командующего, который сердился на них. Нарвцы понимали, что совершили тяжкий грех, спасаясь от смерти, и что сейчас их снова отправят в бой, откуда им уже не вернуться. До них с трудом доходили слова генерала о славе предков. У них перед глазами еще вздымались черные взрывы и извивались разорванные тела.
Самсонов замолчал, глядя на изнуренное лицо командира полка.
– Знамена вперед!
– скомандовал Александр Васильевич и отъехал от нарвцев к Копорскому полку.
Здесь повторилось:
Знамена вынесли. Со стороны Гогенштейна доносились выстрелы.
– Клянитесь, что смоете темное пятно!
– скомандовал Самсонов.
– На колени!
Они повиновались и, очищаясь от страха, пали на колени перед шитым золотом полотнищами, увитыми георгиевской и александровской лентами. Они покорились долгу и снова приуготовились умирать.
Самсонов снял фуражку и перекрестился. Символы прежней жизни вызвали в нем горячее чувство утраты. Он распорядился поставить Нарвский и Копорский в резерв внизу у подножья холма, тронул повод и, опустив плечи, повернул лошадь.
Поднявшись на вершину, он грузно слез и, оглядевшись, заметил серую рясу военного священника и подозвал батюшку к себе.
– Здравствуй, святой отец, - сказал Александр Васильевич, - Я хочу спросить вас, почему русский человек чаще всего говорит Богу "Я есьмь" только в минуту смерти?
Священник задумался, несколько мгновений смотрел на него острым взглядом, нисколько не смущаясь, что перед ним командующий, потом сказал:
– Не всегда, ваше превосходительство. Я заметил, что во время богослужения в боевой обстановке людьми овладевает особое настроение. Истинно верующих молитва укрепляет, у них глаза светятся торжеством и радостью. Другие молятся, но, увы, не могут достичь успокоения, ибо боятся смерти и молятся лишь о сохранении жизни. Они забыли слова молитвы Господней: "Да будет воля твоя!" А большинство безучастно. Они верят в предопределение и переносят безропотно самые тяжелые испытания. Для них сложена поговорка: "Двум смертям не бывать, а одной не миновать". Вы кого имеете в виду - первых, вторых или третьих? Должно быть, первых?
– Нет, святой отец, - возразил Самсонов.
– Я имею в виду безропотных. Это они прозревают только в час смерти.
– Они найдут утешение в своей жертве, - ответил священник.
– Вы правы. Но кроме этого, есть еще одно утешение всем воинам. Вы не бывали на Бородинском поле?
– Как не бывал!
– ответил Самсонов.
– все там бывали.
– Помните, кто основал Спасо-Бородинский монастырь? Вдова генерала Александра Алексеевича Тучкова. Он как раз командовал бригадой, сейчас это ваши полки - Ревельский и Муромский. Погиб, когда поднимал дрогнувший Ревельский полк. Взял знамя и пошел, а французы обрушили на него всю артиллерию. И тела его не могли найти. Вдова его, Маргарита Михайловна, вместе со стариком-монахом бродили среди тысяч трупов - искали и не нашли... Но она потом осталась навек на Бородинском
– Вы были в Маньчжурии?
– спросил Самсонов, кивнул на ордена Анны и Святого Станислава на груди батюшки.
– Довелось побывать, ваше превосходительство.
Священник отошел. Александр Васильевич снова вернулся к мысли о тринадцатом корпусе, стал спрашивать Мартоса, где же посланный офицер, не случилось ли с ним чего?
Мартос не мог ответить. После отхода нарвцев и копорцев немцы стали наступать и от Гогенштейна, окружая корпус справа, и Мартос направил туда свои последние резервы, батальон Алексеевского полка, Кременчугский полк с одной батареей и даже роту саперного батальона с казачьей полусотней, конвоем штаба шестой дивизии. Остался только конвой штаба корпуса.
– Александр Васильевич, надо немедленно отступать, - сказал Мартос. Еще немного - катастрофа.
– А как же тогда Клюев?
– напомнил Самсонов.
Мартос не ответил.
– Как твоя семья, Николай Николаевич?
– спросил командующий.
– Я ничего о тебе не знаю. Последний раз мы виделись в Мукдене, а по-настоящему разговаривали в Елисаветграде, когда ты приезжал по мобилизационным делам. Тогда мы были холосты.
– Я женат. Три сына, - сказал Мартос.
– Надо послать к Клюеву с указанием пути отступления.
– Я еще никогда не отступал. Теперь, видно, придется... Этот Нарвский полк! Тяжкий крест говорить речи перед бежавшими войсками. Только Скобелев мог воодушевить в таком положении. Под Плевной он заставил отступивший Эстляндский полк делать под турецкими пулями ружейные эволюции! Мы с тобой, Николай Николаевич, уже не пойдем с солдатами под пули. То время кончилось.
– Если надо - пойдем, - сказал Мартос.
– Никто не запретит идти в передней цепи. Но это может помешать нижестоящему командиру.
Он, кажется, намекал Самсонову, что тот сковал его.
Александр Васильевич запомнил письмо Крымова о деспотизме командира пятнадцатого корпуса и подумал, что полковник прав. Николай Николаевич всегда был резок и не щадил никого. Может быть, поэтому, будучи помощником Приамурского генерал-губернатора, командующим войсками Приамурского военного округа и наказным атаманом Амурского и Уссурийского казачьего войска, он не усидел на этой должности?
– Все-таки надо дождаться Клюева, - повторил Самсонов.
Они дождались офицера связи, он прибыл один, без казаков, на немецкой рослой кавалерийской лошади, и сказал, что едва пробился сквозь неприятельские разъезды, рышущие между корпусами. Генерал Клюев доносил: корпус движется усиленным маршем на Гогенштейн, под Доротовом почти полностью погиб Дорогобужский полк, командир полка полковник Кабанов смертельно ранен.
Клюев подошел к Гогенштейну в ранних сумерках и открыл артиллерийский огонь. Город задымил, загорелся. Самсонов вглядывался в синеющую даль, смотрел на часы, шагал между деревьев, начиная задыхаться. Пожар разгорался. Артиллерийская канонада не стихала. Видно, корпус не смог с ходу занять Гогенштейна.