Генерал Самсонов
Шрифт:
– Печенеги и есть!
– бросил Мартос.
– Не сметь обижать.
Поехали дальше по нескончаемой песчаной дороге, тянущейся, как ей вздумается, - и наехали на новую деревню с такой же лающей собачонкой, с нижними хатами, крытыми серой соломой, выглядывающими из-за углов крестьянками.
Снова взвизгнула попавшая под копыта или под казачью плеть глупая собачонка. Но Мартос не шелохнулся: дважды повторять - только себя терять; переделать же казаков он не мог.
И вдруг наехали на зеленую
Мартос выпрыгнул из автомобиля и, увязая в сыпучем песке, двинулся к повозке, обгоняемый слева и справа адъютантом и подполковником-интендантом. Однако раскормленному подполковнику нелегко состязаться с порывистым Мартосом, отстал подполковник, а генерал как коршун на цыплят налетел на ездовых. Зачем выпрягли? Там войска без хлеба! Где не проходят? Я вам покажу, как не проходят, сразу все пройдет!
Схватив кнут, Мартос огрел по руке подставившего руку ездового, который пытался что-то объяснять.
Ездовой почесал ушибленную руку и продолжал твердить свое. Выглядывая из-за морды лошади, второй солдат с любопытством, но без испуга разглядывал генерала. Двое других нижних чинов поворачивали головы и повернули их, задрав носы к небу.
Послышался какой-то треск, который мешал Мартосу слушать, и Мартос невольно посмотрел вверх. Там летел аэроплан, - непонятно чей. Здесь, на земле, застрял в песках обоз, а в небесах парила железная птица.
С аэроплана могли кинуть бомбу или обстрелять, но помочь обозу никак не могли.
В голове Мартоса промелькнуло воспоминание детских лет, времен Киевской военной гимназии, где он учился вместе с Самсоновым, - привиделись пещеры Печерского монастыря и калеки-солдаты с медалями за Крымскую войну, поющие возле пещер Бога ради.
Подскакали казаки, сорвали винтовки с плеч, чтобы палить по аэроплану.
– Не стрелять!
– крикнул Мартос.
– Только по моей команде.
Что на крыльях? Но не разобрать, что там на крыльях.
И еще мелькнуло у Мартоса, что вот сейчас он ударил ездового, а ведь ездовой догадлив: только двойной тягой идет повозка по этим пескам.
Теперь Мартос, выходит, виноват? Командир корпуса, у которого таких нижних чинов сорок тысяч, - перед одним рядовым?
– Вот, ребята, - сказал Мартос, нацелив на аэроплан кнутовище.
– Там такие же, как мы, люди сидят. А вы - что? Завязли? Стыдно, ребята!
Трехцветные круги российского флага - красный, синий, белый - стали видны на крыльях.
Казаки замахали винтовками, закричали печенежскими голосами. Ездовой радостно улыбнулся и, скинув фуражку, тоже замахал. Без фуражки он сразу сделался похож на мужика, только стриженного.
– Ну, давайте, - поторопил подполковник.
– Надо
И ездовые повели лошадей назад, оставив повозку, к другой ожидающей их за версту отсюда повозке, чтобы тащить ее вперед.
Войска шли, обязаны были идти, несмотря ни на что, ни на пески, ни на малые силы людей и животных.
* * *
К восьмому августа пятнадцатый корпус подошел к русско-германской границе, и именно в этот день, в два часа пополудни, должно было произойти солнечное затмение, о чем во всех полках было оповещено в соответствующих приказах для разъяснения нижним чинам.
Казачья разведка, урядник и два рядовых казака, скрытно вошла в приграничный лес и, ориентируясь по немецкой карте, двинулась опушкой.
Прусская сторона не отличалась от нашей, все такое же, как у нас, малиновый, сильно отцветший снизу кипрей и густой ольшанник. Однако казаки шли настороженно, опасаясь хитростей, на которые горазды колбасники. Прошли около версты, кони были спокойны, никакой злокозни не чувствовалось.
Открылась большая поляна с отросшей отавой. Урядник поднял руку, остановились, прислушались.
– Коль сено косят, жилье близко, - сказал Топилин, невысокой налитой страшной силой молодой казак.
– Айда!
– Цыть!
– поднял плеть урядник, сухощавый, широкий в кости, с щербатым ртом.
Третий казак, Алейников, сутуловатый белобрысый парень с вислыми плечами, молча потянул за повод, уводя лошадь в глубину кустов.
– Ихняя пограничная стража тут косила, - пояснил урядник.
Обошли поляну, вышли на заросшую, едва приметную дорожную колею, и снова остановились.
– Топилин, айда, скачи, - велел урядник.
– Никуда не ввязывайся. Разведай вперед на две версты.
Топилин вскочил в седло, дал шенкеля своими чугунными ножищами, и конь, шелестя ветками, выпрыгнул из кустарника на дорогу.
Он прошел рысью около двух верст, наехал на небольшой хутор с красной черепичной крышей и стал наблюдать. Людей не было видно. Донеслось куриное квохтанье, потом из - за каменного сарая высунулся до половины большой теленок. Из ворот вышла с велосипедом какая-то баба, покатила в сторону от хутора.
Топилин обождал еще полчаса и убедился, что там еще есть люди. Он снял винтовку, перевел затвор, положил ее поперек седла и поехал, не боясь, к хутору.
Там была одна дряхлая старуха - полька. Расспросив ее, Топилин оглядел дом, на чердаке нашел висевший на распялке германский мундир, забрал его. Потом заглянул в резной дубовый буфет, взял бутыль самогонки. В кладовой снял с крюков два круга колбасы и окорок, увязал все в тюк. Старуха твердила одно и то же:
– То шахрайство!
– И еще: - Пшекленты казак!