Генерал конфедерации из Биг Сур
Шрифт:
Элайн хохотала. Элизабет улыбалась. Я что-то с трудом припоминал, а Ли Меллон достал газету, высыпал на нее траву и превратился в ювелира: он выуживал из травы стебли и семена до тех пор, пока она не стала мягкой и однородной.
— Ах, травка, — снова и снова повторял Ли Меллон. — Травка. Травка. Мамочка меня предупреждала. Духовник говорил, что от нее гниют кости в мозговых клетках. Папочка поставил меня как-то на колени и сказал: перестань рыться на сеновале, сынок; наша корова снесла сегодня утром яйцо, а кролик нацепил на себя седло. Ах, травка. Травка.
Я никогда
С аптечной точностью он свернул косяк, поджег его и протянул юной леди Конфедерации; она глубоко затянулась и передала косяк Элайн. Элайн явно не знала, что с ним делать.
— Втягивай дым в легкие, — сказал я. — И держи сколько можешь.
— Понятно, — сказала она.
Она сделала, как я сказал. Послушная девочка — и протянула мне. Я заполнил легкие дымом и отдал обратно Ли Меллону, косяк пошел по кругу, по кругу, по кругу, по кругу, по кругу, пока мы не оказались там — выше воздушных змеев.
После пятого косяка Ли Меллон начал смеяться, он смеялся и ничего не говорил.
— Это очень здорово, — сказала Элайн. — Но я ничего особенного не чувствую. Ничего революционного. — Пока она все это говорила, взгляд ее не отрывался от огня.
Элизабет стала похожа на бесконечного лебедя. Я хочу сказать, что лебединость не ограничивалась пределами ее тела, а заполняла всю комнату.
— Как хорошо, — сказала она.
Ли Меллон хохотал, как дьявол, он собрал и порвал пустые трубочки косяков, потом стал жевать обугленные обрывки бумаги, очень тщательно, потом перетасовал, словно колоду карт, уцелевшие обрывки, слепил из них бомбардировщик В-17, потом поджег его, как в воздушном бою над Берлином, и всех нас унесло на небеса.
Элайн, не отрываясь, смотрела на огонь. Элизабет перебирала волосы и разглядывала Ли Меллона, который смеялся, как дьявол.
Кажется, он лишился дара речи, а я стал ходить взад-вперед, повторяя что-то вроде:
— Гммм, гммм, ты, кажется, лишился дара речи. — В ответ на это Ли Меллон смеялся еще громче.
— Говорить не можешь, ага?
Ли Меллон потряс головой — нет.
— А слушать?
Ли Меллон поднял два пальца.
— Хорошо, — сказал я. — Дар речи явно утрачен, но человек способен слушать. Это хорошо.
Ли Меллон махнул пальцами так, словно стряхивал на город бомбы.
— Хорошо. Хорошо. Коммуникация, — сказал я. — Старые добрые 'да и нет'. Контакт с планетой людей. Трудно вести беседу о политике, когда не умеешь говорить, но всегда можно махнуть пальцами 'да' и потрясти головой 'нет'. Попробуем еще раз. Махни пальцами 'да' и потряси головой 'нет'.
Он хохотал, как гиена, которую вывернули наизнанку и обваляли в перьях.
— Да. Да, все хорошо. После внимательного обследования, я готов утверждать, что этот человек находится под воздействием наркотиков.
Ли Меллон махнул пальцами победным жестом Уинстона Черчилля — V.
— Да, да, этот человек напоминает мне Дэвида Копперфильда, а также омерзительные приключения мистера Елда и его эротическо-невротических бубоновых воздушных змеев.
— Этот
— Да, этот человек определенно находится под воздействием наркотиков. Возможно, в его чемодане есть не только тюленьи ласты, но и костюм Томаса де Куинси [40] .
40
Томас де Куинси (1785–1859) — английский писатель и критик, известный своим пристрастием к опиуму.
Ли Меллон молотил руками по полу, как тюлень ластами, и ревел тоже по-тюленьи. Подумать только, меньше часа назад он нянчился с Роем Эрлом, а сейчас ему самому нужна нянька.
Элизабет очень веселила вся эта сцена, но она ничего не говорила, кроме:
— Ли улетел.
Элайн привязало к огню. Она не отрывала от огня глаз. Так, словно впервые в жизни видела огонь. Огонь горел только для нее.
— Хватит, Меллон, — сказал я. — Джек Лондон выкинул этот сюжет на помойку, потому что посчитал его слишком банальным для себя. Придумай что-нибудь пооригинальнее.
Ли Меллон продолжал лупить руками по полу, как тюлень ластами. Видимо, он считал этот сюжет вполне для себя подходящим. Тогда я повис на волосах Элизабет. Они приближались к лучам света. Я был очень далеко. Там, где совершаются браки.
— Трава — это хорошо, — сказала, наконец, Элайн.
Ли Меллон поднял два пальца, и волосы Элизабет согласились.
После того, как федералы в панике разбежались, Августас Меллон попробовал ожить. По его руке полз муравей. Он двигался так, словно тащил за собой справку о ревматизме. Августаса Меллона окружало тихое проклятие колокольного звона — не как смерть, другое.
Аллигаторы минус свиные отбивные
После примерно двух часов бессловесного хохота Ли Меллон встал на ноги, прыгнул в пруд и принялся ловить в темной воде аллигаторов.
— ГРОУЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп! — Они появлялись и исчезали в его руках, словно мокрые рептильные фокусники, разыгрывающие загадочное аллигаторное представление.
Прошло не меньше четверти часа, пока он не поймал, наконец, одного. Говорить он не мог по-прежнему и все время смеялся. Ну и зрелище!
Жестом генерала великой Конфедерации он протянул аллигатора Элизабет. Та приняла подарок с блистательной серьезностью. Она заплатила за него поцелуем. Это было очень трогательно.
Ли Меллон прыгнул обратно в пруд — точнее, упал в него. Он упал лицом в пруд, подняв грандиозные брызги.
В это мгновение у края очага появился Рой Эрл. Он был привязан к бревну, которое тащил за собой Бог знает откуда. Просто ужас.
— В чем дело, Амиго Меллон? — спросил он, обращаясь к психиатру Конфедерации, плюхающемуся в пруд так, что из-под воды не доносилось ничего, кроме смеха.