Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Кузьма не спеша достал из пиджака очки, из брюк платочек, также не спеша протер стекла и, водрузив очки на нос, приготовился к разговору.
69
А может, его уж и в живых нету?..
А приключилось с Мокеем Зябликовым такое, отчего в селе с полмесяца от смеха за животы держались.
Поехал он в тот вечер с родственником в поле за соломой — конечно, под градусом. В санях в соломе пригрелись, дремотно стало. Затем и вовсе разморило. Уснули. Хорошо, что в шубах да в валенках, и шапки меховые заячьи, — а то бы замерзли.
А
Лошадь с поля на дорогу выбралась, а дорога-то другая, в сторону от села да через лес. Через лес и махнула. А там собаки лесника привязались — лесник всегда кобелей на ночь выпускал. Ну и дала бедная лошаденка за ночь километров сорок. Усталая, понурив голову, приплелась к чьему-то двору и остановилась у стога сена. На утро по синеве вышли люди, разбудили Мокея и его дружка, Мокей поначалу думал, что он дома. Но глядит — люди-то чужие…
— Откуда вы, молодцы? — спросил хозяин двора. — Видать, здорово подгуляли?
— Как откуда? — удивился наивности хозяина Мокей. —
Из Александровки. За соломой в ночь поехали, малость выпили…
— Что-то я такого и села не слыхивал.
Кликнули соседа. Пришел сосед в больших валенках, в затасканном овчинном полушубке — кузнец. Усмехнулся:
— Говоришь, из Александровки? Это из той, что за Новинками, что ль? — И, спросив, хитро подморгнул соседу. — Это там у нашего бригадира лошадь увели? А вы случаем не цыгане?
Скумекал Мокей неладное: видел он однажды, как пойманных охотников до чужих лошадей веревками били; а приехали милиционеры, воры на колени: ради бога, не запирайте в амбар, тут же увозите. Все равно сломают замок и убьют.
— Да какие мы цыгане, — взмолился протрезвевший и изрядно промерзший Мокей, — какие там Новинки, и сроду о них не слыхал.
— Так я спрашиваю, Александровка иль Алексеевка? — повторил, строго нахмурившись, кузнец.
— Люди добрые, Александровка, вот голову на отсечение, — обрадовался Мокей, вспомнив о своем родном селе и о родимой печке, куда с устатку так хорошо залезть. — Вот на месте мне провалиться, Александровка, люди добрые, та самая, что возле Бекова, нашего района.
— Подожди, малый, подожди. Ты что-то загнул? Этот район совсем другой области. Это надо ехать вон по той дороге на Саратов. Нам туда несподручно.
— Как другой области?
— Вот так. Мы-то Тамбовской.
У Мокея и глаза на лоб полезли.
— Как Тамбовской?
— Так. Тамбовской.
Три раза протер Мокей рукавицами глаза, не веря ни себе, ни тем, кто стоял рядом.
— Неужто Тамбовской? — переспросил он, наконец, срывающимся голосом. — Вот беда…
— Это уж так, — подтвердил кузнец, улыбаясь широко и насмешливо, — одну беду сживешь, другую наживешь, всех бед не переживешь.
— Значит, вы не
— Да плюнь три раза, какой там цыган! — вспыхнул Мокей, дрожа от холода. — Дайте отогреться. Чайку бы, а?
— А что ж, — сказал хозяин подворья. — Мы народ колхозный, гостеприимный, если вы не те самые, что у нас ночью у бригадира лошадь увели…
— Да бог с вами, — взмолился Мокей, — да какой я вор, в жизни и курице-то голову не рубал, все жинка. Ну, какой я вор — очумели, что ль, вы?
Привели Мокея в дом, отогрели, напоили чаем и даже стопочку преподнесли.
— Только вы, страннички, очень странные, пьяненькие, приблудные — чего пропивали-то, не лошадку ли нашу? — опять дырявил глазами Мокея кузнец. — Вот не сойти с этого места, где-то я тебя видел, встречал, и никакой ты не бековский — наш ты, алексеевский…
— Знаешь что, — тут уж Мокей осмелел. В тепле и сытый, Мокей всегда смелел. — Пойдем в сельсовет, там и разберемся. Мужик в беде, а он со своей лошадью пристал. Да когда так на Руси было! Я за войну орден Славы имею, а ты меня все тычешь — не пропил ли лошадку! Небось в войну на печи с бабой валялся, жарился, а ты вот глянь — какая нога-то у меня! Дайте хоть эту сбрую сниму, нога совсем онемела…
— Дурачье вы, дурачье, — вмешалась баба, — люди заблудились, а вы навет на них…
— Да мы что, — сказал хозяин. — Мы их приняли по-человечески.
Все же свели Мокея в сельсовет. Там, конечно, признали, что Мокей с родственником — не цыгане. И еще убедились — лошадей они не крали. Колхозники по выпивке заблудились. Председатель справку выдал им на лошадь, что она точно принадлежит таким-то и таким из такого-то колхоза и из такой-то области. Печать гербовая. Но выезжать на лошади из села запретил: карантин у нас, ящур.
Вот где Мокей за голову схватился.
— Люди добрые, да это все равно что под нож. Что же наш Чапай скажет? Я же утром в правление должен прийти по очень важному делу. Вот тебе и Матрена! А жинка — она же слезами изойдет.
— Иди на почту, — посоветовал председатель сельского Совета, — и подавай телеграмму.
— Денежки плакали! — Мокей опустил руки, — Ни копейки, даже медной.
…Вернулся Мокей с родичем в родное село через неделю без лошади. Винился перед Василием Ивановичем.
— Хоть казни, хоть помилуй, — не виноваты, все получилось незнамо, бес попутал. А она, стерва, вместо того чтобы домой, — вишь куда увезла, в чужую область. Вот что!
Что ж делать, хорошо еще что Мокей документы привез на лошадь: временно отдыхает в колхозе таком-то, в Тамбовской области.
Очухался после всего этого Мокей дня через два, вдоволь нагревшись дома на родной печи и нахлебавшись родных щей. А когда пришел Мокей в себя, начались рассказы: про цыган, что лошадь увели в далеком колхозе (сам Мокей цыган любил за песни, пляски. Был у него еще друг фронтовой, цыган — настоящий цыган, не бродяга), про жизнь колхозников — посмотрели бы, какие у них, у тамбовчан, конюшни: под шифер, чистота, что в нашей больнице.