Генерал коммуны. Садыя

Белянкин Евгений Осипович

— Так-с, молодой человек, на моих костях дорогу для себя хочешь построить.

— На ваших костях и узкоколейку не построишь, — шутливо улыбнулся Сережа.

— Так-с, молодой человек. — Лукьянов продолжал, не слушая: — Разделались. Всколыхнули воду, а она текла, не всегда бурно, но текла. Вы та молодежь, которую выдвигают для того, чтобы сказать, что и мы куем, делаем кадры. Лозунг выдвижения молодых всегда существовал; для стариков его нету — у них старчество, пенсия. А я вот еще до пенсии не дожил, до старости далеко, а уже с кузова…

— Ну зачем так, я же…

— Ты

же… Ты что? Обошел и пошел, ты не посмотрел, что рядом такое же сердце, как у тебя, так же бьется, семьдесят ударов в минуту. Мир всегда делился на удачников и неудачников. У меня ли нет таланта, когда каждую формулу, каждый расчет свободно, как беллетристику, читаю?.. О нас не вспоминают, а у Лукьянова статьи, свои работы, свои проекты… которым мог бы позавидовать умный и настоящий инженер. Вот так же пришел, как ты, Дымент, техником пришел. Набрался блох, насобачился у Лукьянова, пошел вверх, сначала руководителем группы, затем перепрыгнул на ранг и далее… а Лукьянов остался, пьет горькую. Жена говорит: талант пропил. Пропил! Ты тоже под счастливой звездой. Пошел. Вижу — большая будущность. А над твоей комплексной телефонизацией, думаешь, я не кумекал, только вот не пошла. Характера не хватило, пью горькую… А теперь ты большой, а я маленький, без пользы, винтик. Меня можно ногой, ногой. Сначала Дымент, затем ты…

Балашов все слушал с недоумением. Право, он не хотел обидеть Лукьянова, ведь речь шла о деле. Но, видно, он не понимал чего-то, какая-то нить, проскальзывающая в излиянии инженера, не доходила до него.

— Что ж ты не сказал заодно, что, мол, видел, как Лукьянов шкалик выбрасывал?

Бугристое, с испариной, лицо, нос картошкой, изрезанный синенькими жилками, бесцветные, водянистые глаза Лукьянова раздражали Балашова.

— Знаете, это из другой оперы.

— Да, да… все это потому, что я превратился в жучку. Хозяин держит на цепи — лай, отпустил — ласкайся. Подвернулся не вовремя — бей… Жучка — она тварь: посидев на цепи день, она снова будет хозяину сапоги лизать.

Происшедшее событие весь день тяготило Балашова. Он обещал позвонить Славику, чтобы вместе пойти куда-нибудь, и не позвонил. Даже письмо от Лили не обрадовало. Уже в постели, поздним вечером, читая книгу — это как-то отвлекало, — он снова вспомнил о минувшем дне. Он сетовал на свою судьбу за то, что она многое нагромоздила в его жизни в кучу, не дав порядком разобраться.

Глаза слипались. Но думы, думы бередили и долго не давали спать.

Утром, подавая завтрак, Аграфена приметила:

— Никак, морщинка залегла маленькая. А какие твои лета, соколенок еще. У меня тоже так началось, а потом пошли, пошли… Борька, стервец, я же тебе сказала — в угол!

— И когда вы перестанете парнишку в угол ставить? — вдруг вырвалось у Сережи.

Аграфена не нашла даже, что ответить.

— Да я что, да разве я что плохое?

43

Буровая, дружба принесли душевное спокойствие Тюльке. Но за счастьем, которое обретал он, как человек, имеющий право на него, ходила большая зловещая черная птица. И первое,

что было для Тюльки неожиданным, это встреча с Ветрогоном. Сомнений не было, встреча не случайная: его нашли.

И Тюлька, колеблясь и скрыв от товарищей все, вынужден был пойти с Ветрогоном в единственный пока в городе ресторан. Разделись в гардеробе. Ветрогон прошел вперед, немного ссутулясь, со вздрагивающей правой щекой. Он был в темносинем, в полоску, с чужого плеча костюме; говорил вкрадчиво, мягко, но все время чувствовалось его нарастающее раздражение. Был он не в духе. Его спутник, невысокий, коренастый и моложавый, смотрел воровато и удивленно на Тюльку. Тюлька был спокоен, хотя внутри творилось неладное: надо было держаться, и он держался.

Ветрогон щелкал пальцем, давая понять официанту, что будет вознаграждение, — нужна отдельная кабина. И вот, задвинув штору и заказав водки, Ветрогон расстегнул пиджак, посмотрел на большие часы «Павел Буре», облегченно вздохнул.

Пока официант обслуживал, молчали. Двое рассматривали Тюльку, как бы ища в нем изменений, а он — их, этих двоих, в чужих одеждах, с нахальными, помятыми лицами, «Да, здорово, Ветрогон, постарел ты, осунулся. Какие плечи были. Видно, от былой славы остались мощи». — «И ты, Тюлька, не тот: в глазах больно счастья много, искорок, и морда круглая, спокойную жизнь ведешь, изменил, значит, нашему закону, забыл свою марку, — а ведь один из центровых блатяг был…»

«Ну что ж… плохи твои дела», — подумал Тюлька и улыбнулся, продолжая разговаривать глазами. Зло перекосилось лицо Ветрогона. Понял. «Посмотрим, какая у тебя кровь…» — «Знаю, ты рыцарь ножа и фомки, да и я цену себе знаю». — «Посмотрим…»

Наконец Ветрогон поднял рюмку, чуть-чуть выше, чем положено; хотел это сделать и другой, но тут же осекся, перехватил взгляд Ветрогона. Понял Тюлька, что, умирая, Жига передал свои права Ветрогону, и снова улыбнулся: эта жизнь для него была чужая.

— Жига сыграл в ящик.

— Знаю…

— За помин души.

Тюлька спокойно выпил, сморщился, закусил. Ветрогон долго откашливался, тяжело дышал. «Здоровье не то… Бросить надо…» — перехватил он взгляд Тюльки. Человек, потеряв силу, теряет счастье. Но человек, не имеющий счастья, не надеясь поймать его, как пташку, не может не позавидовать чужому обретенному счастью. Сила, здоровье, спокойная уверенность Тюльки заставляли Ветрогона нервничать и злиться; он то и дело выговаривал соседу, и тот раболепно и молчаливо сносил. А глаза Тюльки, ощупывая, как бы продолжали начатый разговор: «И твоя дорога недолгая, за тобой очередь…»

Ветрогон снова хотел что-то сказать и закашлялся. Мучило удушье. Выждали, пока Ветрогон оправится: «Вот, ветрянка села… мочи нет…» Это было как бы признание своего бессилия.

— Вот что, — вдруг захрипел Ветрогон, делая вид, что не знает, что за «птица» Тюлька и чем тот сейчас занимается. — Жига тебя всегда оберегал, и зря. Не верил он, что ты не наш. Не доказал я ему. И ты докажи обратное мне, Ветрогону, что за марка твоя… Фараоны житья не дают. Волчий капкан.

Спутник Ветрогона подтвердил: