Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Но вот он подходит к рабочему столу Садыи; она что-то пишет.
— Ты на меня не обижаешься, мама?
— Ты мне мешаешь. — Садыя не отрываясь продолжает писать.
«Обижается». — Марат тихо отходит и идет на кухню.
— Что, клянчил прощение? — усмехается Славик. Он собирается на улицу. Марат молча проходит мимо.
Хлопает дверь. Это ушел Славка.
39
Аболонскому казалось, что общество — невероятное скопление людей, мешающих друг другу; и в хаотическом движении десятка тысяч настроений, мыслей, желаний, направленных лишь к одному — или
В одну из своих встреч с Ксеней Аболонский слезливо упрашивал ее расширить статью, которую она писала для журнала.
И вот теперь в его руках свежий, еще пахнущий краской журнал «Нефтяник Татарии». Аболонский просветлел; после того как Ксеня Светлячкова по его настоянию вставила в свою статью все необходимое о назревшей проблеме разделения промысла, он почувствовал себя управляющим новым трестом.
В обкоме Мухин без намеков сказал:
— Важно, чтобы волна с места подхлестнула. А направление ей мы сами дадим… — Аболонский хорошо, очень даже хорошо понимал Мухина. — А тебе в руки новый трест. Пора сделать препону Панкратову.
Линия Мухина нравилась Аболонокому. Все пока шло прекрасно. Горком хочет не хочет должен согласиться. Статья Светлячковой бьет не в бровь, а в глаз. Кроме того, он, Аболонский, знает, что делает. Надо только соображать.
«Мухин с надежными связями, — думал Аболонский, — он выражает мнение «верхов». И умеет сам наживать себе капитал. Пока Князев возится со стройкой, со своими кирпичами да нянчится с Садыей, он дела делает… Женщина на командном посту… Смешно!»
Мухин, конечно, этот вопрос уже согласовал, если ему еще не позвонили сами авторитетные люди. И он, Аболонский, сумеет развить мысли Мухина, обосновать и этим самым обрадовать его. Выгодность нового треста безусловна. Увеличение нефтедобычи не дает полного представления о расширении площади; в то же время добыча нефти в ближайшие месяцы возрастет непомерно высоко: земля должна расплатиться за хорошую оснастку.
И тогда можно будет показать свою прозорливость: вот, мол, смотрите, с организацией нового треста насколько повысилась добыча нефти. Мухин наживал на этом капитал, а он, Аболонский, получал внушительную должность с «широкой перспективой». Вот тут бы он мог развернуться…
В этот же день Аболонский позвонил в Казань. Мухин был на бюро. Аболонский позвонил попозже.
— Я прочитал статью, — довольный, но с некоторым равнодушием говорил Мухин в трубку. — Мы здесь посоветовались с товарищами из министерства. На наш взгляд, мысли дельные.
Зажав трубку, Аболонский сладко вторил:
— Горком наверняка поддержит.
— Поддержит, — определенно заметил Мухин и положил трубку.
Аболонский подумал и позвонил Ксене:
— Поздравляю с великолепной статьей. Ты делаешь карьеру.
— И тебя поздравляю, — услышал он голос Ксени и почему-то, как ему показалось, с издевкой. — Я слышала, что ты будешь новым управляющим?
Аболонский встрепенулся:
— Откуда ты слышала?
— Ты как будто не на земле живешь.
И в трубке — смех, резкий, грубоватый, от которого у Аболонского похолодело в груди; повесил трубку, сплюнул и нервно стал поправлять галстук: «Глупа как пробка!» В то время когда требовалось хладнокровие и спокойствие, он весь день ходил с
Но к вечеру снова позвонил Ксене. Равнодушные гудки — не отвечает. Аболонский с минуту молча постоял у телефона. «Что она могла подумать? Если я что и говорю о себе, то чтоб вороны не клевали».
Долго думать о Ксене Аболонский не мог. Взбалмошная женщина, с которой приятно провести время, и только. «Но удивительно, — вдруг уличил он себя, — меня влечет к ней:..»
Его мысли снова вернулись к Мухину: «Да, он тверд в своих решениях и на горком нажмет, если надо будет». И он вспомнил вчерашний разговор с Панкратовым. Вот еще экземпляр: ни жизни, ни радости. Инженеров замучил своими новшествами. А чего проще! Бери у других, делай по-американски. Говорят, за все время этот бирюк ни одной женщины не приласкал. Мысли Аболонского прыгали с одного на другое, он не мог сосредоточенно думать. Зачерствел. Вспомнилась последняя встреча с Ксеней. Было хорошо. Откинувшийся отворот ее белоснежной блузки оголял грудь — «чувственная, змея, а моя…» Приятно ощущать радость: словно глоток хорошего выдержанного вина, она расплывается по телу, по каждой кровеносной жилке, согревая и возбуждая… «Иногда хочется утолить жажду».
И опять. В последнее время он все чаще вспоминает о Ксене. «Женщина на женщину не приходится, — вдруг снова подумал он, — налейте в стаканы воду и вино — вкус разный; так и женщины. Каждый мужчина хочет выпить глоток вина».
У управляющего трестом не как у заведующего промыслом. Должен быть шикарный кабинет, квартира с полным уютом. И на худой конец, может быть, она, Ксеня…»
В то время когда Аболонский считал, что все уже «на мази», твердо уверенный в Мухине, Панкратов, приехавший с буровых, сидел у себя в кабинете и молчаливо жевал губами. Перед ним лежала бумага — инженерская записка Аболонского, заведующего третьим промыслом. Панкратов как бы хотел проникнуть в тайный, скрытый смысл того, что было написано, разгадать что-то большее, чем было в этой записке.
— А ведь когда-нибудь третий промысел действительно перерастет себя; освоение площади идет к северо-востоку удивительными темпами, — сказал ему на буровой инженер Большаков, умный, с большим опытом инженер.
— И организационные вопросы сейчас решать уже трудно, — подсказал другой инженер из управления, ездивший на буровую с Панкратовым.
«Доводы, конечно, убедительные, — думал Панкратов. — Через год-полтора мы неизбежно придем к организации нового треста, занятого добычей нефти. Новый обширный район вступит в строй. Но пока этот район — район бурения. Пока там голо, ничего нет. И я должен от других промысловых управлений отдать туда машины, дома; снова ненужная стройка… собирать по нитке, скоропостижно. Не годится! Надо капитально, надо не обирать и не ослаблять других…»
Несколько раз кто-то приоткрывал дверь, но боялся войти; глубокие морщины поползли по лбу Ильи Мокеевича.
«Снова распыление машин, людей… вместо одного сильного, укрупненного хозяйства — два-три мелких, незначительных. Мы уже сейчас даем столько нефти, что некоторые республики могут позавидовать. Зачем новые затраты? Новый район войдет в строй только через полтора года минимум…»
— Ну, кто там? — вдруг резко бросил Панкратов. — Заходите, я свободен.
Вошел Талгат, как всегда, чем-то смущенный.