Генерал Доватор
Шрифт:
— Стыдно нам будет дивиться в очи нашим сынам и внукам, ежели мы не побьем фашистов! О це и все!
Все в раздумье затихли. Как будто все замерло на миг: кто сидел на корточках, кто стоял на коленях, кто, вытянувшись во весь рост, прижимал кружку к груди, точно прислушиваясь к отзвуку сердца. Это была торжественная минута безмолвной присяги.
Вдруг Буслов поднялся, подошел к Шаповаленко, обнял его и поцеловал.
Минуту спустя все уселись за письма. Один только Яша Воробьев был в затруднении: в эскадроне разведчиков никто не знал киргизского
Филипп Афанасьевич пристроился под елкой и, еще раз перечитав письмо Фени Ястребовой, принялся сочинять ответ. Но он так был возбужден, что не знал, с чего начать, и для «успокоения» решил было подкрепиться еще одной чаркой. Покосившись на переметную суму, он, однако, не потянулся к ней, а лишь крякнул и вслух ругнулся: «Барбос, не замай думать!» От греха подальше он пошел в палатку к Салазкину и попросил его написать девушке ответ.
— В Пластинск, Фене Ястребовой? — спросил Салазкин.
— Точно, Володя, будь ласков, удружи.
— С удовольствием! Сейчас строевую записку отработаю и приступим.
Закончив свои дела, Володя оторвал чистый лист бумаги, разложил его на ящике из-под махорки и, взглянув на Филиппа Афанасьевича, спросил:
— Может, в стихах дунем?
— Брось, Володя! Пиши так, чтоб подходяще было. Ну, это самое…
— Понятно! — решительно перебил Салазкин и принялся строчить. Писал он бойко и стремительно. Карандаш в его руке двигался, как автомат.
«Писарь — так и есть писарь», — подумал Филипп Афанасьевич и вспомнил, как однажды в райземотделе подивился он на машинистку, которая одной рукой пудрила нос, а другой щелкала на машинке… Он просто не мог уразуметь, как можно одновременно совмещать два таких дела. Вот и Салазкин сейчас писал и грыз яблоко — подарок Уртабая.
— Готово! — сказал писарь, отрываясь от письма.
— Читай! — Филипп Афанасьевич, наклонив голову, приготовился слушать.
— «Разлюбезная Феня! — начал Салазкин. — С величайшим чувством воинского долга, с горячим в сердце стремлением сообщаю Вам, что получил Ваш подарок, от которого закипело в моей груди, как в эскадронной кухне…»
— Борщ або каша? — зверски поглядев на Салазкина, спросил грозно Шаповаленко.
— Нет, я поставил многоточие, — невозмутимо ответил Салазкин.
— Запятую тоби в бок, що ты пишешь! Бисова твоя душа! «Разлюбезная», «закипело»! Щоб у тебя в башке закипело, як тесто в квашне твоей бабушки!
— Не нравится?
— Тьфу! Иди ты ко всем чертям с твоим письменством! — Филипп Афанасьевич яростно сплюнул и поднялся.
— Не хочешь, от себя пошлю, — заявил Салазкин.
— Куда пошлешь?
— Фене Ястребовой.
— А кому посылка?
— Да какое мое дело! Адрес есть, а посылка могла и мне достаться.
— Ну и что же? — немного опешив, спросил Филипп Афанасьевич.
— Ничего. Кому хочу, тому и напишу. Тебе-то что?..
— Да пиши хоть турецкому султану!
Шаповаленко, махнув рукой, стремительно шагнул к своей палатке.
— И напишу! — запальчиво крикнул вслед Салазкин.
— Вернусь, так не обрадуешься! — огрызнулся Филипп Афанасьевич и неожиданно лицом к лицу столкнулся с офицером связи Поворотиевым.
— Чего это вы бранитесь, товарищ Шаповаленко?
— Да вот, товарищ старший лейтенант, попросил писаря письмо составить, а он, щоб ему пусто…
— А вы что, неграмотный?
— Не то щоб неграмотный, но тут таке дило…
Филипп Афанасьевич подробно изложил всю историю и показал Поворотиеву фотографию.
Увидев на карточке девушку, Поворотиев так и застыл с улыбкой на лице. Ему казалось, что сейчас эта милая девушка с ласковым взглядом выпрыгнет из окна и белыми мягкими руками обовьет его шею. Шаповаленко протянул письмо Фени. Поворотиев быстро прочел его, и лицо его озарилось ясной, счастливой улыбкой.
— Написать, конечно, надо… Даже обязательно надо, — точно размышляя, проговорил Поворотиев.
— Як же не писать. Разве можно не писать… — подтвердил Шаповаленко.
— Вы напишите попроще и покороче. Скажем, так: большое красноармейское спасибо за подарок, постараюсь с честью защищать нашу Родину…
— Верно, — согласился Филипп Афанасьевич. Совет лейтенанта ему понравился.
— Послушайте, товарищ Шаповаленко. Эта фотокарточка… Она вам очень нужна?.. — вдруг нерешительно спросил Поворотиев. При этом он невольно покосился прищуренным глазом на бороду казака, обильно украшенную сединой; на отвислые усы и глубокие морщины; точно сравнивая его лицо со своими загорелыми щеками, на которых, собственно говоря, и брить-то было нечего, если не считать золотистого пушка над верхней губой. Только брови у него росли густо и ровно, сцепившись над самой переносицей.
— Очень нужна! Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? «Ишь ты, тоже фотокарточка понадобилась», — с внутренней обидой подумал Филипп Афанасьевич.
Ему казалось, что все стараются завладеть его подарком, не считаясь с чувством законного права. Огорченный до крайности насмешливым и нелепо-вычурным письмом Салазкина и просьбой Поворотиева, он не утерпел и, придя в свою палатку, распечатал НЗ и, выпив самую малость, написал своей новой знакомой письмо, не подозревая, что лейтенант Поворотиев за это время испортил уже не меньше пятнадцати листов бумаги, но все-таки сочинил письмо фене Ястребовой. Послал свое письмо и писарь Салазкин.
…Захар Торба вошел в палатку в тот самый момент, когда Филипп Афанасьевич в третий раз прикладывался к горилке. Между друзьями произошла размолвка.
— Что у тебя за натура така, Филипп Афанасьевич? — сказал он.
— Ни якой натуры, — торопливо застегивая переметную суму, отозвался Шаповаленко.
— Як у тебя утроба принимает?..
— Ничего пища, с нее в голови черт свище… — вытирая усы, балагурил Филипп Афанасьевич.
— Ты, Филипп Афанасьевич, дурку не кажи. Я тебе серьезно говорю…