Генерал Доватор
Шрифт:
Понимая немецкий язык, Зина слушала, как солдаты все время упоминали в разговоре о картофеле. Сметливая Ксюша сообразила, что фашисты могут сами открыть подпол и полезть за картошкой и тогда… Недолго думая, она взяла салазки, привезла от соседки мешок картошки и поставила его около печки.
Солдаты бросали картошку на угли, пекли ее и ели. То и дело заходили все новые группы немцев. Поторчав около жаркой печки, они набирали в свои сумки картошку и уходили.
Скоро мешок был пуст. Ксюша снова побежала к соседке, но та, сурово поджав побледневшие губы, сказала:
— Нету,
У Ксюши сжалось сердце. Карие глаза девушки вспыхнули, ее миловидное лицо болезненно сморщилось. Ей уже начинало казаться, что немецкие солдаты залезли в подпол и вытаскивают Зину и этого славного раненого парня.
Зину Ксюша знала еще до войны, не раз встречала в райкоме комсомола, вместе с ней выступала на слете колхозной художественной самодеятельности. Село Павловское находилось от Сафонихи всего в двадцати километрах. При мысли о том, что разведчиков могут обнаружить и станут пытать, издеваться и поволокут на виселицу, Ксюшу охватил ужас.
— Что же мне делать, Анна Петровна? — умоляюще проговорила Ксюша. Мне очень нужна картошка.
— Что тут поделаешь?.. — Анна Петровна неприязненно покосилась на девушку и зло добавила: — Кругом люди погибают, а ты из-за несчастной картошки убиваешься. Как только не стыдно, а еще комсомолка…
— Да я не из-за этого, — вырвалось у Ксюши. Слова женщины больно задели ее, и она уже была готова выложить Анне Петровне все начистоту, но, вспомнив наказ секретаря райкома партии командира партизанского отряда Михайлова молчать при всех обстоятельствах, сдержалась. Вдруг в воздухе что-то завизжало. За стеной двора, где стояли Ксюша и Анна Петровна, с грохотом разорвался снаряд. Женщина бросилась в избу.
— Это наши, Ксюша, наши, — поймав девушку за руку, дрожа всем телом, шептала Анна Петровна.
В морозной синеватой хмари раздались частые пулеметные очереди. На белом снегу двора медленно оседала серая, взвихренная разрывом снаряда снежная пыль. Немцы с испуганными лицами, заматывая грязные пилотки полотенцами, заряжая на ходу винтовки и автоматы, торопливо выбегали на улицу.
Гвардейцы Доватора, окружив 78-ю дивизию противника, приступили к ее уничтожению.
Ксюша, не помня себя от радости и ничего не видя перед собой, мчалась домой. Еле переводя дух, она вбежала в избу. Немцев уже не было. Дарья Петровна, накинув на плечи дубленую шубу, испуганно посмотрев на скрипнувшую дверь, придавила крышку подпола валенком.
— Ты это, Ксюша? Ох, опомниться не могу, до сих пор коленки дрожат…
Дарья Петровна, сузив строгие, как и у дочери, карие, окаймленные морщинками глаза, вытащила из-под полы шубы каравай хлеба и тихо прошептала:
— Им хочу, туда, — старуха кивнула на пол, — голодные ведь сидят. Может, это наши пришли, а, Ксюша?
Она открыла крышку подпола.
— Ушли фашисты-то, — сказала она в подпол.
— Ушли? — превозмогая невыносимую боль, с хрипящим свистом прошептал
— Раз идет бой, значит, наши пришли, — сидя у его изголовья, говорила Зина.
Эти несколько часов, проведенных ею в мрачной темноте, показались ей бесконечными. Страшна не смерть, а ее ожидание. Все время над головой топали сапогами немецкие солдаты. Хохоча и громко разговаривая, они рубили дрова, что-то с треском ломали, бряцали по полу оружием, все время выкрикивая самое ужасное для Зины слово — картошка. А эта проклятая картошка огромной грудой лежала у ее ног и вызывала противное удушье. Савва, мечась в жару, начинал бредить и вскрикивать. Тогда Зина зажимала ему рот рукой и, гладя небритую щеку, горячо шептала:
— Тише, Савва, миленький. Тише. Нельзя…
Нажав кнопку электрического фонаря, она наводила яркий луч на его исхудавшее, с заострившимися скулами лицо. Савва открывал воспаленные, мутные глаза и глухо спрашивал:
— Что, опять кричал?
— Да… Потерпи, милый…
— Подлец я… — шептал Голенищев, сжимая зубы. — Придуши ты меня… Ведь я тебя погублю… Или кирпичом по голове стукни, что ли. А то я сам это сделаю…
— Не говори так… глупо… — Зина ворошила пальцами его жесткие спутанные волосы и невольно думала, как дорог был сейчас для нее этот мужественный человек.
— Погаси фонарь, Зина. Не надо зря батарею расходовать. Когда полезут, тогда засвети. В упор будем бить. У меня два пистолета да граната. Я выдержу. Только не давай мне спать. Коли иголкой. У меня в шапке иголка воткнута с ниткой. Солдату нельзя без иглы… Вот тут иголка-то, достань, Катя, я сейчас Грише курточку залатаю… Мамки у нас нет… Умерла наша мамка…
Савва снова начинал бредить, выкрикивать имена братишек, сестренок.
Зина снова тормошила его за плечи, совала в рот рукавицу, дергала за нос. Но как только она зажигала фонарик, Савва приходил в себя и, скрипя от боли зубами, умолял прикончить его. Когда началась стрельба, Голенищев был в сознании. Нашарив в темноте руку Зины, он зашептал:
— Слышишь! Это… это… — Савва задыхался от напряжения. — Это наши танки. Я их пушки по голосу знаю. Слышишь?
— Слышу…
Наверху сначала раздались громкие крики немецких солдат, от топота кованых сапог загудел пол. Казалось, вот-вот затрещат доски и рухнут им на головы. Потом все стихло. За стенами продолжали гулко рвать землю снаряды.
Вдруг, скрипнув металлическими петлями, крышка наверху приоткрылась. В удушливую темноту ворвался свет и воздух, негромкий голос спросил:
— Живы?
Зина на четвереньках подползла к отверстию и, подняв голову, увидела склонившееся знакомое остроносое лицо Ксюши. Стоявшая на коленях Ксюша вдруг испуганно попятилась. Ей показалось, что перед лей не Зина, а старая женщина с пожелтевшим, землистым, как у покойника, лицом, с черными, глубоко провалившимися глазами. На спутанных волосах, торчавших из-под ушанки, висела серая паутина.
— Зина?! — напряженно выговорила Ксюша.
— Ты что? — Зина отрывисто и часто дышала. Свежий воздух пьянил ее.