Генерал Доватор
Шрифт:
— Не шевелитесь, — упрямо и настойчиво возразила Оксана. — Доктор велел лежать спокойно, и я так хочу…
Кушнарев вынужден был повиноваться. Все для него казалось странным и новым. Есть из чужих рук было неловко и неудобно. Но зато как все нравилось ему! Особенно вкусным казался бульон и размоченные в нем сухари. А главное — было приятно ощущать разлившуюся по телу теплоту и чувствовать заботливое прикосновение рук девушки, вытиравшей ему марлевым лоскутком губы.
— А оброс-то… колючий.
Оксана весело шутила, лукаво прищуривая
— Сейчас Федьку позову, он тебя побреет.
— Спасибо, — кивая головой, отозвался Илья. Заглянув в миску, он обнаружил, что бульон и сухари уже кончились. А есть хотелось пуще прежнего. — Ксаночка, положи еще немного.
— Нельзя много. Надо помаленечку.
— А хлебца нету? — умоляюще глядя на Оксану, спросил Илья, теряя всякое терпенье.
— Дам трохи. И курочки кусочек.
Оксана на четвереньках выползла из шалаша, достала из висевшего на дереве мешка краюху хлеба, отрезала ломтик и отломила до обидного маленький, как показалось Илье, кусочек курятины.
— Да ты меня кормишь, как годовалого ребенка, — проговорил он, морщась от досады.
— Ты не ребенок, а хворый. Капризничать нехорошо, миленький, настойчиво уговаривала его Оксана. — Поправишься, целую курочку приготовлю. Хоть две. А сейчас чаю дам с медом. Батько на заданье ходил и принес для тебя. И курочку тоже.
— А сейчас где твой батько?
— Спит. Они ночью эшелон под откос кувыркнули и «полицаев» еще забили. К нам скоро аэроплан прилетит.
— Фронт далеко? — спросил Илья.
— Очень. Немцы в Ростов зашли. Наши отступили.
— Немцы заняли Ростов?
Кушнарев порывисто сел, опираясь на руки, и, повернув голову, впился в Оксану глазами.
— Отступили, говоришь?
— Ну да, миленький. По радио сообщили. А зачем ты вскакиваешь? Ложись сейчас же!
Она помогла ему лечь, поправила сбившуюся на голове повязку.
Сообщение Оксаны поразило Илью.
Лицо его помрачнело, глаза тоскливо смотрели на полутемный скат шалаша, точно искали кривую кавказскую шашку. Вскочить бы сейчас на коня, разобрать поводья, впаять горячую руку в эфес клинка, врубиться в самую гущу крикливой свастики — за Кубань, за Дон, за поруганную Украину, за объятую пожаром Смоленщину. Защемило в груди больно, горячо. Хотелось застонать… Но вместо этого, сверкнув на Оксану черными, затуманенными влагой глазами, он тревожно спросил:
— А кавалеристы-доваторцы, что в рейде были? Они где? Ты ведь с ними была?
— Да.
Заметив настороженный, пытливый взгляд Ильи, Оксана добавила:
— Фашистов бьют. А Лев Михайлович уже генерал. Генерал! — протяжно повторила Оксана. — По радио сообщили.
Илья, поймав руку Оксаны, крепко сжал ее. Оксана вскрикнула:
— Тише! Хворый, а силища ой-ой!
Кушнарев, не выпуская руку девушки, взволнованно шептал:
— А я знал, что этот полковник будет генералом. Боевой! Как мне хотелось к нему добраться! Эх! Я бы за него, Ксана, жизнь отдал. Все равно я буду
В шалаш вместе с легким дуновением ветерка ворвался тепловатый запах лесной прели, напоминавший запах чернозема, и, казалось, влил во все тело радостное ощущение физической силы. Илья повеселел. Повеселела и Оксана.
…Так шли дни. Оксана варила суп, поила Илью молоком. Он поправлялся и набирался сил. Однажды Оксана принесла ведро теплой воды и, не обращая внимания на протесты Кушнарева, вымыла его до пояса. Он стыдился, дрожал от холода, но вынужден был покориться ее безоговорочному требованию.
Просыпаясь по утрам, он видел, как Оксана, свернувшись клубком, спала у входа в шалаш. Ее сон был спокоен и крепок. Отдохнувшее лицо розовело. Правильный, прямой, с тонкими ноздрями нос, казалось, делался тоньше и заостренней. Губы она складывала так, словно они желали чего-то радостного, неизведанного.
Илья подолгу смотрел на ее лицо и ждал той минуты, когда она проснется и, улыбнувшись по обыкновению, скажет самой себе: «Ах ты, засоня, ах ты, лентяйка! Как кочерыжка замерзла и все спишь, бесстыдница». Илье очень нравилась эта милая и шутливая брань.
Илья прислушивался к ее ровному дыханию. Порой ему казалось, что ее черные ресницы закрыты неплотно, а на щеках вдруг начинает розоветь яркий румянец.
Тогда Илью охватывало необъяснимое беспокойство. Чтобы скрыть его, он начинал ворочаться с боку на бок и громко кашлять. Иногда среди ночи Оксана, натягивая на голову бараний тулуп, спрашивала:
— Замерз или не совсем?
Ночи стояли холодные, осенние. К утру уже появлялись легкие заморозки.
— Мне-то тепло, а ты спишь снаружи, — рассеянно глядя в потолок шалаша, отвечал Кушнарев и принимался равнодушно зевать. — У меня же два одеяла…
— Я люблю спать на воздухе, — полусонно говорила ему Оксана. — У меня шуба теплая. Когда совсем будет холодно, тогда в шалаше лягу.
— Конечно, — равнодушно подтверждал Илья.
После того принудительного купания он почувствовал себя почти совсем здоровым. С вечера уснул крепко. Ему приснилось лицо Оксаны. Оно было необыкновенным. Исчезло с него суровое выражение, а губы были открыты, девушка горячо дышала ему в щеку. Он проснулся. Оксана спала на своем обычном месте с прежним суровым выражением на лице. Илье до обиды было жаль улетевшего сна.
Весь этот день Кушнарев был молчалив.
— Почему ты надутый? — спросила Оксана.
— Так, скучно, — в замешательстве ответил Илья.
— А отчего скучно? — допытывалась Оксана, пристально вглядываясь в его лицо.
Кушнарев почувствовал, что начинает терять власть над собой. Отвернувшись к стене, он молчал. С момента его появления в партизанском отряде прошло уже десять дней. Илья набирался сил. Раны быстро заживали.
Заботы Оксаны волновали его, побуждали как-то отблагодарить девушку. Опасности, совместные тяготы войны, родственность судьбы сближали их.