Ген празаниса
Шрифт:
– Хорошо, сейчас бегу, - засобиралась медсестра и, нахмурившись, добавила, - что-то вы плохо выглядите, с вами все в порядке?
– Нормально… все нормально, - немного растеряно ответил ученый, - пациентка еще спит, так что дождитесь, пока она проснется и проводите в палату. Дадите ей сегодня еще два раза "палмарию" и классический "хориграмт", интенсивный я уже уколол. Ну, в общем, подсмотрите, если что, в ее карточке, я ее сейчас заполню.
– Хорошо, - еще раз кивнула латокза, - вам самому помощь точно не нужна? Может мне что-нибудь передать доктору Титре?
– Нет, - махнул рукой Акти, -
Не прощаясь, он отключил связь и устало рухнул на диван. Теперь наконец-то можно было расслабиться. Правда, пролежав на мягких подушках всего пару минут, Акти решил, что лучшим отдыхом для него будет принятие душа и, буквально вскочив на ноги, поспешил в любимый бокс.
Медсестра, тем временем, подоспела в лабораторию, и как раз вовремя - Полина начала медленно просыпаться. Посмотрев на незнакомку из-под тяжелых век еще непонимающим взглядом, она спросила первое, что пришло на ум:
– Вы кто?
– Меня зовут Мунга, - доброжелательно улыбнулась латокза, - я - медсестра, помощница доктора Араноуктата.
– Кого-кого?
– переспросила Горбань.
Мунга легонько хлопнула себя по лбу:
– Акти, конечно доктор Акти, наши полные имена тяжеловаты для вас в плане запоминания, да мы и сами редко их используем.
– Имена?
– удивилась девушка, - я думала это фамилии.
– Нет, у нас полные имена заменяют и имя, и фамилию. У меня, например, полное имя - Милатунгора. Но чаще всего я даже при первом знакомстве называю себя Мунга. Полное имя только для документов.
Полина села на кушетке и потрусила головой, чтобы согнать с себя остатки сна. Быстро окинув себя взглядом, она заметила, что часть одежды, в районе живота и лобка, расстегнута. Мельком взглянув на медсестру и надеясь, что та на нее особо не пялилась, девушка стыдливо прикрылась и стала спешно застегивать пуговицы на униформе. Не то, чтобы она была такая уж стеснительная, но оголение перед совершенно незнакомым человеком всегда представлялось ей крайне некомфортным, даже если это был медицинский работник, а в этом случае – еще и не человек. Однако через минуту ее опасения все же подтвердились.
– А я думала, что у вас там растут волосы, - мило улыбнувшись, заметила Мунга, указав глазами на лобок девушки, - так, по крайней мере, написано в нашем справочнике. А оказывается у вас там, как у нас – все голое.
– На самом деле нет, - вконец смутившись, пробормотала Полина, - просто мы удаляем волосы в том месте.
– Зачем?
– Так более гигиенично, да и удобнее тоже.
Мунга застыла на несколько мгновений в задумчивости, а потом подумала вслух:
– Может у нас они тоже когда-то росли? До того, как нас начали клонировать…
Горбань полностью застегнулась и, почувствовав себя более уверенно, заинтересовалась мыслями латокзы:
– Я думала, вас просто клонируют, без изменений.
– Сейчас так и есть, - ответила медсестра, - но в первую пару тысяч лет возможно какие-то улучшения и делались. Я как-то раньше не задумывалась над этим.
Теперь уже и Полина поддалась любопытству и решилась на нескромный вопрос:
– А что у вас, латокров, волосы только на голове растут?
– Да, на остальном теле у нас даже пушка никакого нет, - подтвердила
Горбань от неожиданности открыла рот и замерла в таком состоянии, не в силах что-нибудь сказать. Медсестра под халатом оказалась абсолютно голой. Кожа ее действительно выглядела атласной на вид.
– Ну же, - усмехнулась латокза, - потрогайте.
Она сама взяла руку девушки и положила ее на свой живот. Полина подняла голову и посмотрела на Мунгу удивленными глазами. Она не испытывала в этот момент отвращение или что-то подобное, скорее даже наоборот, ощущение было довольно приятное: кожа под ладонью была удивительно нежной, гладкой и прохладной. Однако сам факт такого поведения казался то ли странной наивностью, то ли откровенной непристойностью.
– Ой, простите меня, - встрепенулась латокза и, отойдя на шаг, запахнулась, - я совсем забыла, что люди не такие раскованные. Просто для нас обнаженность не является чем-то запретным, в нашем обществе считается неприличным оголяться в присутствии большого количества свидетелей, если же это происходит тет-а-тет, то ничего вульгарного в этом нет.
– Даже если люди, ну… или… латокры не знают друг друга?
– удивилась девушка.
– Как бы вам объяснить, - задумалась Мунга, - у нас понятия "секс" и "близкие отношения" совершенно друг с другом не связаны. Более того, заниматься сексом с одним и тем же партнером несколько раз подряд считается неприемлемым и даже, по-моему, запрещено законом. Повторно встретиться с тем же партнером можно, но только через определенный период времени.
Полина была слегка шокирована, девушка не считала себя ханжой, но запрет моногамных отношений на юридическом уровне показался ей явным перебором.
– А как же вы семьи создаете?
– поинтересовалась она.
– Да, собственно, никак. Поначалу все мы живем со своими отцами и матерями, то есть, с предыдущим поколением самих себя, а потом - вообще сами.
Девушка смутилась, осознав, что вопрос оказался довольно бестактным:
– Ой, я такая глупая! Простите!
– Да ничего страшного, - улыбнулась латокза, - в нашем языке вообще нет слова "семья", когда я изучала ваш, мне пришлось потратить какое-то время, чтобы хоть отдаленно понять, что это такое. Так что не беспокойтесь, мы, латокры, не страдаем от отсутствия так называемых семей.
Ответ медсестры показался девушке вполне искренним, однако, принять его человеческому разуму было довольно сложно. Общество и отсутствие семей в нем, как-то плохо вязались вместе.
Мунга вывела задумавшуюся пациентку из лаборатории и, проведя до палаты, сказала перед прощанием:
– Не старайтесь понять нас сразу, Полина, на это нужно время и немало. Поверьте, ваши моральные нормы и уклад жизни кажутся нам такими же странными, как и наши – вам. Просто латокрам легче с этим смириться, за десятки тысяч лет наше, по сути, неизменное общество приучило себя к безграничной терпимости. Без нее нельзя из поколения в поколение жить с самими собой и не сходить с ума. В этом много плюсов, хотя есть и минусы: мы, варимся в одном и том же бульоне так долго, что он стал абсолютно безвкусным, но жить-то все равно хочется.